Часть 30. Кабинет №346 и как о нем не подозревали.

      Тьма окутывала постепенно, не давая резкому забвению отдаться в юнешеском теле. Рабочий день был закончен уже как час, да и темнело рано. Всё складывалось так дико, тихо, по киношному сладко.       Пыльный, тёмный, но недавно такой живой, наполненный озабоченными своими проблемами людьми, кабинет находился на третьем этаже довольно вычурного, но самого обычного для этого города здания. Кабинет №346.       Сюда приходили за дубликатами, справками, восстановлением утерянных данных. Сюда же, по специальным, негласным каналам, могли обратиться те, кому нужна была информация… дальше... глубже.       Но он, мрачными вечерами, под стать своей натуре, терял, но не в пустоту, свое драгоценное время, обитое нездоровой одержимостью, пробирающей до клеток костей.       Худенький молодой человек и теперь сидел за одним из столов в углу, под высоким окном, завешанным желтоватой тюлевой занавеской. Стол его был деревянный, массивный, со старой, довольно вычурной, но в то же время простой столешницей, испещрённой чужими инициалами и следами от кружек. Настольная лампа, красная, металлическая, немного жужжа, горела над бумагами.        Перед ним лежало три, этаких, дела. Картонные, перетянутые тесёмками. Это были архивные дела о рождении. И одно — о смерти. Последнее было передано в Москву по запросу...       Человек не был сотрудником. Он был здесь "по слишком хорошему знакомству", которое стоило трём людям определённых услуг, какие молодой человек мог оказать: настройка домашнего ПК, "лечение" вирусов, неофициальное копирование лицензионного софта и всякие дела, за которые, обычно, платят больше, чем предлагал этот человек, да и плюс, сверху он отвалил некоторую сумму, которая позволила задержаться с поисками по подольше.       Цепочка привела его к женщине лет сорока пяти, Катерине Павловне, начальнице этого отдела. Ей он объяснил свой интерес сухой необходимостью "восстановить генеалогическое древо для наследства за границей". Катерина Павловна, уставшая от жизни и уверенная, что видит людей насквозь, увидела в нём просто замкнутого, небогатого пацанёнка, и впустила в святая святых — в рабочий зал, разрешив поработать с оригиналами под присмотром.       Присмотр этот заключался в том, что Катерина простс напросто сидела поодаль, занимаясь своими делами, и изредка напоминала, что время у него осталось не так много, ведь даже после закрытия отдела тут нельзя так долго находится. Да и плюсом служило желание, конечно, уйти уже, черт возьми, домой! Но деньги и помощь решали сейчас абсолютно всё.       Аккуратными движениями рук, на которых были черные тонкие перчатки, хлопковые, которые выдавали при работе с бумагами архива, он листал что нужно было, считывал для себя каждую мелочь, и, кажется, находил для себя до жути удивительные вещи, которые, как ему раньше казалось, просто напросто не могли быть запечатаны в сухих документах. Но, кажется, все иначе.       Мелькали номера телефонов, которые тот записывал, мелькали даты, дни рождения, дни смерти разных людей, но связанных одной фамилией, мелькали адреса и прочая информация...       Зоркие глаза глотают, черпают, поглощают.       Вдруг, взгляд его падает на Катерину, которая, в свою очередь, не так давно взяла в руки журнал, явно выпущенный в ближайшем прошлом.       — А что это у вас за журнальчик? — тактично поинтересовался он, вдруг подумав, что там может быть что-то информативное, судя по обложке и знакомому лицу на ней.       — А, да, слушай, не совсем журнал. Газета, скорее, оформленная под журнал... Пишут всякое.       — Чего пишут?       — Да представляешь... Группу Ария знаешь?       — Знаю!       — Вот вокалист их, один из, как его там... Ушёл который еще не так давно...— она перевела взгляд обратно в газетенку, провела пальцем по какой-то, видимо, строчке написанного, потом на парня. — Да вот, Кипелов, знаешь?       — Ну, знаю!       — Пишут, что его, кажется, с какой-то уж больно молодой девчушкой видели, обнимался... Ну, пресса! Раздувают... Хотя, есть с чего! Погляди, фотка.       Сердце юноши забилось от удивления и...

Ого!

       На страницах, которые были перевёрнуты в сторону молодого человека, был мелкий кадр, чуть смазанный, но явно понятный — действительно, рокер с девушкой в коротком объятие. Но таком теплом.       В этой девушке, обезбашенный этой новостью, он узнал Анну Андреевну. Да, конечно. Эта фигурка, эта прическа, одежда. Это была она.       Всем видом теперь он старался изобразить, то, будто вовсе совсем не был рад, что наконец-то на вид журналистам они попались, и наконец то это не пройдет даром, бесследно, о да, да да! Конечно...       Сердце в груди у молодого человека не ёкнуло и не упало — оно, наоборот, сжалось в тугой, холодный и точный комок. Комок расчёта. Внешне он лишь чуть склонил голову, будто пытаясь разглядеть снимок получше.       — Правда? — голос его остался ровным, лишь с лёгкой, искусственной ноткой любопытства. — Давайте-ка гляну... Ничего себе, скандальчик.       Он протянул руку, и Катерина Павловна, не видя в этом подвоха, передала ему газету-журнал. Издание, известное своей любовью к жёлтым сенсациям и пикантным подробностям из жизни звёзд. Статья была озаглавлена довольно прямолинейно. "Новая муза рок-ветерана: кто та девушка в объятиях Кипелова?".       Кадр действительно был смазанным, сделанным явно издалека, на длинный объектив. Но узнавалась каждая деталь: её прическу и не самые уложенные волосы, ту самую дурацкую плюшевую куртку, которую она носила, но только тогда, в Питере, её смеющееся лицо, немного боком повёрнутое к Кипелову. А он, ссутулившись, но с непривычно мягким выражением, обнимал её за плечи, будто закрывая от ветра или от посторонних глаз. Неудача. Провал их конспирации. Интересно, сами они видали что вдруг попали?       И его, парня, золотая жила.       — Нашли, значит, — пробормотал он себе под нос, но достаточно громко, чтобы Катерина Павловна услышала.       — А ты что, интересуешься? — женщина приподняла бровь, в её голосе зазвучал профессиональный, исконно женский сплетнический интерес .       — Да так... Музыку уважаю. И за Кипелова, честно, обидно. Мужик дело своё знает, а тут... девчонка, влезла, небось, а ради чего? — он произнёс это с нужной долей снисходительного презрения, которое легко считывалось женщиной.       — Ага, мне тоже жалко! — Катерина Павловна оживилась, найдя благодарного слушателя. — Солидный человек, а ведётся... Говорят, она вообще фотографша какая-то при группе. Ну ясное дело, подкатила, пользуясь положением.       С интересом и профессионализмом следователя он медленно перелистывал страницу, словно изучая статью. Но на деле — не совсем так. Его мозг работал с холодной скоростью компьютера, который он так мастерски чинил для этого отдела.       1. Факт выхода информации в прессу. Это меняло правила игры. Теперь их отношения под угрозой раскрытия Значит, давление можно оказывать не только из тени, но и через эту самую прессу. Точнее — надо.       2. Качество информации. Статья была основана на одном кадре и домыслах. Ни имён, ни подтверждённых фактов. Это было слабое место. Но слабое место можно было усилить, подбросив факты. Выданные или нет: никого не будет волновать.       3. Реакция Катерины Павловны. Она была идеальной аудиторией — обыватель, который верит жёлтой прессе и любит посудачить. Через таких, как она, информация расходится со скоростью лесного пожара. То что надо.       — Тут пишут, будто она чуть ли не с подросткового возраста за ним бегала, — продолжил он, вчитываясь в текст и на ходу сочиняя то, чего там не было. — Типа, фанатка. Жаль, если правда. Не порядок.       — Вот-вот! — Катерина Павловна качнула головой. — Беспорядок. И где её родители смотрят? Сколько ей, интересно, сейчас...       — А вдруг, — парниша сделал паузу, поднимая на женщину задумчивый, чуть печальный взгляд, — вдруг некому смотреть? Сирота, может. Или мать одна... Такие, знаете, легко на поводу у славных мужчин оказываются. Особенно если те старше и... влиятельнее.       Он произнёс это тихо, с сочувствием, но каждое слово было отравленной иглой, вонзаемой в образ. Он не то чтобы лгал. Он направлял. Он брал сухие факты из дела и облачал их в эмоциональную, ядовитую оболочку.       Катерина Павловна задумчиво хмыкнула, её взгляд стал отстранённым, ведь она уже мысленно пересказывала эту версию подруге по телефону.       — Можно я... это на минутку? — Антон показал на газету. — А то вдруг пригодятся ваши слова, для моего генеалогического... ну, вдруг пересечения какие.       — Бери, бери, — махнула она рукой, уже погружаясь в свои мысли. — Мне её уже и не надо.       — Спасибо вам большое, — сказал он, вставая и начиная собирать свои блокнот и ручку. — Вы мне очень помогли. И не только с архивом.       — Обращайся, — автоматически ответила она, уже глядя на часы.       Темнрй тенью он вылизнул из кабинета, держа под мышкой папку с копиями документов. Холодный ночной воздух ударил в лицо, но внутри него горел ровный, холодный огонь. План кристаллизовался, обрастая физическим материалом, давая все новые веточки.       Теперь у него было почти всё: прошлое, настоящее, и инструмент для создания будущего, ядовитый сплетень, который можно было запустить в народ. Но не было одного: удовлетворенного, животного желания выследить жертву, посмотреть. Ему хотелось наблюдать, знать, собирать, владеть, выслеживать.       Он шёл по тёмной улице, и его тонкие губы растянулись в едва заметное, безрадостное подобие улыбки. Он не причинит Анне физической боли. Он сделает хуже. Не потому что мстит — а потому что может. О, да, он попросту может. Он сделает так, что каждый взгляд, брошенный на неё и Кипелова, будет полным не уважения или зависти, а брезгливого любопытства и жалости. Он превратит их тихое счастье в публичный спектакль, в цирк, где они будут выставлены на посмешище. А когда фундамент доверия между ними даст трещину от этого давления... вот тогда он сможет стать ближе. Как единственный, кто понимает её, кто знает всю правду и кто, в отличие от того рок-идола, не принесёт ей позора.       Тень от фонаря легла ему под ноги, длинная и бесплотная. Совсем как он сам. Невидимый, но неизбежный. И его следующий визит будет уже не в архив. Ему нужна она. Ему нужно, упиваясь её существом, промышлять как же мягко от будет обнимать её, утешать. Он хочет видеть в ее глазах прощение.       Сейчас он, Антон, знал, что девушка никогда не пойдет в его руки. Но потом... Она забудет, как он стоял, как смотрел, наблюдал. Он внушит ей, что все встречи — совпадение, случайность. Сама судьба сводила. Да. Так.       Все будет четко по плану.       Влечение его было лишено всякого телесного, животного. Да... Он презирал тех, кто выслеживал ради тела.       Желание его было метафизическим. Его возбуждала не её форма в джинсах, красивая грудь и уж очень тоненькая при ярком свете фонаря шейка, или запах волос, хотя он мог бы описать и то, и другое с фотографической точностью, что ахнула бы сама Анна. Его возбуждала возможность. Возможность знать о ней то, чего не знает он, тот, другой.       Знать номер её первой квартиры, название больницы, где умерла её мать, марку её первого фотоаппарата. Он был теперь носителем её существования, и каждая новая деталь, каждый документ были для него как редкая марка для филателиста — не несущая ценности сама по себе, но бесценная в своей уникальности и принадлежности его коллекции, которая до этого... Не держала в себе столь ценный экспонат, который так яро стараются защитить люди статуса... Выше.       Да. Он считал их статус выше.       Мотив его не был местью за отвергнутое когда-то слово под дождём. Это было слишком банально, слишком человечно, однако. Его мотивом была корректировка реальности, желание владеть путем хитрости, а не прямолинейности. В той реальности, которую он наблюдал, они с Кипеловым были главными героями, а он фоном. Это было неправильно с точки зрения мыслей о множестве взаимосвязанных событий, которые Антон выстраивал в своей голове слишком тщательно, аккуратно, бережно.        В его версии она была хрупкой, потерянной, окружённой ложью и показной славой. А он — тихим хранителем правды, ангелом-наблюдателем, который рано или поздно должен был явиться и сказать: "Я видел всё. Я знаю всё. И только со мной ты в безопасности".             Он может. Он хочет. Он делает.       Парень не хотел быть с ней. Он хотел быть при ней. Вечным тенью, без которой её солнечный свет терял бы смысл. Он хотел, чтобы её счастье было хрупким стеклом, где лишь один единственный, кто знает, как его держать, чтобы не разбить. И в нужный момент… слегка ослабить хватку. Просто чтобы она почувствовала холод и потянулась к источнику тепла. К нему.       — Та-а-к, деточка... Где же ты сейчас...Хм... — бубнил себе под нос, идя дальше. — Уж точно не у себя дома...       Ему еще предстояло выяснить местонахождение его, некой, жертвы, потому что он знал, что все не может быть так просто. Она не могла остаться у себя... Да. Точно.       Ну... А пока. ————       ...Он стоял в центре своей комнаты, в полной темноте, и чувствовал это. Это не было мыслью. Это был чистый, вкус — медный, как кровь на языке, и холодный, как лезвие. Вкус власти.       Власть исходила не от него. Она сочилась из папки на столе, из газетной вырезки, из диктофона с его монотонными записями. Он протянул руку в темноту, пальцы нашли край стола. Ему не нужно было видеть. Ему нужно было осязать.       Аккуратно пальцы скользнули по картонной обложке. "Алексина А.А. о рождении". Кожа кончиков пальцев, с яркой чувствительностью, улавливала каждую микроскопическую неровность, каждую шероховатость, оставленную временем. Это была она... Её начало. Он владел им. В этот момент, в этой темноте, вся его свть была богом в миниатюре — богом, который держит в руках свидетельство о рождении своего единственного прихожанина.       Жажда не была голодом. Ведь голод — это нехватка. У него не было нехватки. У него было изобилие. Изобилие знаний, деталей, фактов. И жажда была направлена теперь уже не на получение, а на применение. На то, чтобы взять этот спрессованный комок чужой жизни и начать его разворачивать, как свиток, заставляя реальность переписываться согласно его воле. И он мог.       Антон подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Напротив, в окнах других домов, мигали жёлтые квадраты, разных тонов и оттенков: чьи-то кухни, чьи-то гостиные. Мир людей. Его губы искривились в беззвучном презрении. Они все играли в готовую игру с чужими правилами. Любили, ссорились, радовались, боялись. Животные, управляемые гормонами и социальными инстинктами.       А он… он писал правила. Прямо сейчас. Сидя в этой каморке, пахнущей пылью и одиночеством, он плел нити, по которым завтра или через неделю запляшут марионетки.       Власть — это не когда тебя боятся. Власть — это когда твоего существования достаточно, чтобы изменить внутренний ландшафт другого человека. Чтобы его радость стала чуть менее яркой, его доверие — чуть более хрупким, его сон — чуть более чутким.       И всё это было без целенаправленного прямого контакта. Без крика, без угрозы. Тихим шелестом бумаги в архиве. Смазанным кадром в дешёвой газете. Шёпотом в дальнем углу.       Он открыл глаза.       Парень испытывал к себе в этот момент странную, извращённую нежность. Как к идеально отточенному инструменту. Он был прекрасен в своей эффективности.                   Бесчеловечен. И поэтому выше их всех. Жажда утолялась не достижением, а процессом. Каждый новый собранный факт был глотком ледяной воды. Каждый намёк, посеянный в плодородную почву чужого сознания (как тот, что он бросил сегодня Катерине Павловне), был доказательством его растущего влияния. Он не просто собирал её — он пересобирал мир вокруг неё. И скоро, очень скоро, он станет для неё не невидимкой, а единственной реальностью. Потому что реальность — это то, что причиняет боль, сеет сомнение и задаёт вопросы. А он был мастером по поставке этой продукции.       Он отшатнулся от окна, и по его спине пробежал длинный, сладкий холодок. Предвкушение. Завтра он начнёт активную фазу. Письма. Намёки. Рассылка правды. И он будет наблюдать. Не за ней одной. За последствиями. Как треснет та толстая, глупая нить между точкой А и точкой Б. Как она, потеряв опору, начнёт метаться. И тогда… тогда он предложит ей самую прочную нить из всех. Нить тотального понимания. Нить, сплетённую из всего, что он о ней знает. Нить, которая будет держать её в полной, абсолютной, удушающей безопасности.       Он сел за стол в темноте, и его рука сама потянулась к папке. Ему не нужно было света. Антон знал каждый лист на ощупь. Его пальцы легли на бумагу, и он просто сидел так, дыша ровно, впитывая тишину и мощь своего собственного, идеально выверенного, абсолютно чудовищного замысла. Жажда на мгновение утихла, удовлетворённая. Молодой человек был на правильном пути. Он был хозяином тишины. А вскоре станет хозяином и её страха. И это было прекраснее любой любви. Потому что любовь — это дар, который можно отнять. А страх, который он сеял… его корни будут уходить глубоко в самую суть её being. И вырвать их будет нельзя. Ни ей. Никому. Только ему.Вновь улыбка на белом лице. Но теперь она была посвящена совсем иному.       Помнил.       Первая. Елена, 2003 год. Библиотекарша, лет тридцати пяти. Да, женщина в расцвете сил и жизненной энергии. Заметил её, когда она, роняя книги, пыталась поймать улетающую на ветру шляпку. Киношно, романтично. Обычно так случаются красивые встречи. Но... в этот раз. Он поднял книги. Она улыбнулась растерянно, благодарно, так сногсшибательно. Контакт был установлен слишком легко, почти подарен из рук в руки. Парень начал приходить в библиотеку в её смену, конечно, которую выучил уже наизусть.       Сначала брал книги, которые она рекомендовала. Потом начал приходить просто посидеть, смотреть, как она расставляет карточки в каталожных ящиках, как поправляет очки, как кусает губу, сосредоточившись. Его интересовала её предсказуемость. Расписание, маршрут, привычка покупать один и тот же йогурт на обед. Он следил за ней три месяца, или около того. Потом попытался сделать шаг, когда принёс редкую книгу, которую она искала.       Елена обрадовалась, пригласила на чай к себе домой. И там, в её уютной, пахнущей котом и лавандой квартирке, всё рухнуло. Как на зло, она, дура, говорила о своём бывшем муже, плакала, ждала от него, Антона, сопереживания, человеческой реакции. А он мог только наблюдать и собирать детали: скол на синей чашке, узор на занавесках, родинка на шее, и еще одна к носа. И вот он сбежал. Просто встал и ушёл, пока она плакала на кухне. Потом ещё неделю ходил мимо её дома, наблюдая, как гаснет свет в её окне. Но острота пропала, стала невыносимо гнетущей, не сладкий. Совсем нежеланной. Он её понял, а значит, коллекционировать стало нечего.       Вторая. Катя, 2005 год... Студенточка-дизайнер. Яркая, громкая, с розовыми волосами. Такая странная на то время. Не такая. Другая. Его привлекла её манерность. Следил, провожал, но лишь взглядом, действием.       Жила она на первом этаже типичной многоэтажки, что позволяло следить за ней, когда та была дома.       Но это была игра, мелочи. Антон оставлял ей шоколадки, клея их на стекла, а та, с радостью и детской невинностью забирала. Первую — с опаской, остальные — опрометчиво без напряжения.       Но стало скучно.       Третья. Марина Сергеевна, 2007 год. Преподавательница в универе, за пятьдесят. Строгая, с пучком седых волос, в неизменном твидовом пиджаке. Его привлекла её недоступность, броня из правил, интеллекта, возраста. Он записался на её вечерний курс для взрослых. Сидел на последней парте. Изучал не предмет, а её. Как она водит указкой по карте, как морщит переносицу, когда кто-то говорит глупость, как поправляет серебряную брошь. Он никогда не пытался заговорить. Он наблюдал. И однажды проследил за ней до дома, который был старый кирпичный в центре. И затем началось самое сладкое.       Он выработал ритуал. Каждую среду и пятницу, после её занятий, он шёл за ней. Не сразу. Сначала в противоположную сторону.       Потом делал круг, научился растворяться. Его дыхание становилось тише шагов кошки, которая оборстрила свои хищные инстинкты ради удовлетворения потребности в еде. Его взгляд никогда не задерживался на цели дольше трёх секунд.       И вот тогда он узнал мандраж. Тот самый, пьянящий, леденящий душу коктейль из страха и восторга. Страха, что вот сейчас она обернётся. Увидит. Его мир, его невидимое царство рухнет в одно мгновение. Молодой человек станет просто странным парнем на улице. И восторга, где он балансирует на этой лезвие уж, черт, слишком тонкой грани.             Каждый удачный поворот за угол, каждое слияние с группой прохожих, каждый момент, когда она, казалось, замедлялась, а Антон замирал у киоска, листая бесплатные газетёнки... Победа.       Его пальцы леденели, во рту пересыхало, а в груди бился не сердце, а какой-то трепещущий, живой комок азарта. Он был невидимкой. Призраком. Тенью, которая может в любой момент коснуться реальности, но предпочитает оставаться в потустороннем, безопасном для себя мире тотальной осведомлённости.       С Мариной Сергеевной это длилось почти год. Пока однажды осенью, в ливень, она не остановилась у подъезда и, не оборачиваясь, не сказала в пространство влажного воздуха:       — Молодой человек, я не знаю, что вам от меня нужно. Но идите домой. Вы промокли.       Он стоял в пяти метрах за углом, прижавшись спиной к мокрому кирпичу, и чувствовал, как леденящий восторг сменяется такой же ледяной пустотой.             Марина была столь умна .. Да. И его вычислила. Не глазами. Инстинктом. Его игра была раскрыта. Он перестал ходить за ней.       Но папка с расписанием её пар, пометками о её привычках осталась. Как неудачный, но ценный экспонат.       Эксперимент, доказавший возможность провала.       И вот теперь — Аннушка. Совершенная мишень. Не одинокая и предсказуемая, как Елена. Не виртуальная и поверхностная, как Катя. Не охраняемая броней возраста и инстинкта, как Марина Сергеевна. Анна была занята. Занята другим мужчиной. Занята карьерой, которая переплелась с семьей. Её жизнь стала с ним яркой, насыщенной, защищённой славой того, другого. Его деньгами. Его вниманием. Она думала, что находится в крепости.       Антон довольно глубоко вздохнул, и воздух в комнате показался ему густым, как сироп.       Его зрителем будет она одна. Пока не сломается. А потом… потом он найдёт новую картину. Новый холст. Ведь город полон силуэтов.       ...Он был реален. И где-то там, за окном, вон в той толпе на перекрёстке, или в очереди в кассу, или в соседнем подъезде, кто-то уже мог делать то же самое. Смотреть.                   Вычислять. Собирать детали. Его детали. И граница между жизнью и чьим-то больным каталогом была тоньше паутины. И рвётся она беззвучно. Просто в один день ты находишь в кармане чужую пуговицу. Или замечаешь один и тот же силуэт в метро третье утро подряд. Или получаешь письмо с одной-единственной, ничем не примечательной датой из твоего прошлого. И всё. Ты уже в коллекции. Ты уже экспонат. А коллекционер... Острая тень.