Часть 31. Инспектор выдохов вдохов.

Твой профиль зовущий, тёмный.

Не жди его смерти, она будет долгой,

Бескровная жизнь не знает срока.

Он станет жаждой древнего долга.

      Дверь в помещение распахнулась с такой силой, что та с грохотом ударилась об стену. Валерий вошёл первым, его лицо было каменной маской, за которой клокотала ярость. Анна следом, бледная.       Евгений Одинцов сидел за рабочим столом в его комнатке с бумагами и прочим до жути важным хламом, откинувшись в кресле, что было видно по тени на стене. Анна и Лера сняли куртки, обувь, всë на свои места. И как на расстрел поплелись к звавшему.       Он не кричал. Тишина в комнате была гуще крика. Но от него буквально исходило волнами то самое молчаливое, концентрированное бешенство, от которого сжимается даже самая толстая кость.       — Приятно, что вы тут, дорогие, — наконец произнёс Женя, и его голос звучал низко, сдавленно, будто проходил сквозь плотный слой пепла. — Присаживайтесь. Особенно ты, Анна.       Валерий тяжко опустился на стул, стоящий перед столом, чуть поодаль, напротив менеджера, а в свою очередь Анна не села. Она замерла чуть сзади, её пальцы вцепились в спину Валерия Александровича так, что костяшки побелели.       — Что случилось, Женя? — спросил Кипелов, и его тон был ровным, слишком ровным для обстановки.       — Случилось? — Одинцов горько усмехнулся. — Ничего не случилось. Всё идёт по плану. Тур отыграли, деньги заработали, пресса пишет. Всё как всегда.       — Женя, что не так? — заявила уже Анна.       — Понимаете, еду я значит себе в метро, радуюсь — выходные, деньги, слава моих музыкантов, бла-бла, ну, сами понимаете. Планирую себе время и так далее… Но попалась мне в руки газетка. Сижу, еду значит, читаю…       — Да блять, не томи!       — Так вот, — «не томить» Евгений явно не мог, — читаю, круто, классно всё… А потом вижу статейку одну и фотку. И знаете что думаю? Сразу вспоминаю по-дружески о своих верных товарищах и коллегах и то, как бы интересно им было это почитать.       Он вытащил, кажется, ту самую, роковую газету из вагона метро. Швырнул его на стол перед Валерием. Тот даже не вздрогнул. Только его взгляд упал на заголовок, набранный жирным шрифтом. Анна, выглядывая из-за его плеча, прочитала его.       Всё внутри у неё оборвалось и упало в бездонную, холодную пустоту. Она увидела снимок. Смазанный, сделанный издалека…       …Питер.       Стоял тихий вечер. Играя с волнами жизни, дует холодный ветер с Невы. Валерий Александрович и Анна стоят у запасного выхода, заднего и не совсем открытого для глаз на первый взгляд.       Между пальцами девушки виднеется зажженая сигарета. Дым сочится из носа, рта. Ей слегка холодно. Ручки дрожать стали, плечики тоже. Валерий, смеясь, накидывает ей на плечи свою кожаную куртку, а сам остается в одной футболке.       — Анюта, ну что ты? Сама решила вот так выйти на перекур. Не заболей.       — Лер! Ну я и сама разберусь…       И он целует её…       — Анна, чего залипла? — пощелкав пальцами перед женским носиком, смел поинтересоваться Одинцов.       — А, блядь… Ой!        Анна, не в силах оторваться, облокотилась на Валерия, положив руки на его плечи, и тоже вглядывалась в расплывчатые линии. Её дыхание стало частым, поверхностным, будто не хватало воздуха.       В комнате стояла тишина, нарушаемая только шелестом бумаги и этим прерывистым дыханием за спиной Валерия. Одинцов наблюдал за ними, его гнев сменился чем-то вроде ледяного, усталого презрения.       — И знаете, что самое смешное? Я сначала даже не понял, что это ты, Аня. Подумал — какая-то фанатка прилипла, а ты, Лера, как всегда, вежливо отфотографировался. А потом присмотрелся. Присмотрелся к лицу. К этой куртке. К её позе. Она же на тебя не как фанатка смотрит. Она как…       — В Питере было… Я помню, — вдохнул Кипелов, все так же, как и Анна, не отрывая взгляда.       — Молодец, память хорошая, — язвительно бросил Одинцов. — А у кого-то память, видимо, девичья. Забыла, что вокруг могут быть не только друзья. Особенно когда людям не о чем в новостях писать, а ты стоишь рядом с какой никакой звездой рока! А, Анна Андреевна?       — Блядь… — только и смогла произнести девушка, вжимаясь пальцами, как за опору при сильном ветре, в его плечи.       — Вот именно, Анечка, блядь. Еще какое блядь.       — Жень, и что ты предлагаешь?       — Валера, я не знаю. Искренне не знаю. Я попробую тихонько с этим разобраться, у меня есть знакомый в этой среде, — взмахнул рукой, по театральному задев листы бумаги. — Но будьте уверены… Ха.       Повисла тишина. Кажется, каждый стал задумываться о своем, но вдруг Евгений вновь усмехнулся, чем выдернул из мыслей каждого из присутствующих.       — Ха… Рок звезда… Да, Лер, именно так, — повторил он, но голос его вдруг потерял металлическую злость. Он стал ниже, более хриплым, усталым. — Со звездой, которой теперь обеспечена слава не рок-легенды, а… старого развратника. А тебе, деточка, — он посмотрел прямо на Анну, — слава светит знаешь какая? «Малолетняя фанаточка смогла попасть в постель к Кипелову». Как тебе такое? Ты думаешь, кто-то будет тебе в паспорт заглядывать? Нет, Анюта, не будут. Фанатка, шлюха, развратница? Как думаешь, что выберут редакторы?       — Евгений! Ничего ещё не случилось, понимаешь? — начал было Кип.       — Да ты разве не помнишь, как такое же было уже?       — С кем?       — Вы что, совсем того? Да вроде с [N], которому на тот момент 47 где-то было. Скандал разразился, что, мол, вот, после концерта в Уфе он с фанаткой семнадцатилетней переспал… А ты, Анна, очень даже похожа на семнадцатилетку, — вздохнул. — Мало того, «жёлтые» явно не опустят эту тему… Молитесь, блядь, чтобы это не пошло дальше.       — Жень, погоди, — попыталась вставить слово уже Аня, но Евгений зыркнул на нее как на самого главного врага сейчас.       — Так, всё.       — Нет, не всë! — Анна оторвалась от Кипеловских плеч, прошлась чуть вдоль комнаты. — Евгений, погоди! Дай я скажу. Лицо тут, — ткнула пальцем в фотографию, — совсем не разобрать, а такую прическу я могу и не носить больше. Концертов у вас пока не намечается, могут забыть. В чем паника?       — Забудут? — Одинцов выпрямился во весь рост, и его смех прозвучал резко, почти истерично. — О, милая моя девочка, наивная! Ничто так просто не проходит…       — Женечка, я предлагаю пока не паниковать так уж сильно, — Валерий провёл руками по лицу, сминая черты в гримасу усталости. — Всë действительно не так плохо, но и не хорошо. Жень, всë решится, не переживай.       Евгений выдохнул, громко и показушно.       — Ох, да делайте вы что хотите, мать вашу! — вскинул руки в знак отречения. — Делайте что хотите, — Одинцов повторил, но уже без прежнего пыла. — Можете считать меня параноиком. Можете думать, что пронесёт. — Он посмотрел на них обоих, и в его взгляде не было уже ни злобы, ни упрёка. Была лишь усталая констатация факта. — Но пока вы тут спорите, кто-то другой уже, возможно, листает архивные снимки с прошлых концертов. Ищет тебя, Аня, в толпе. Сравнивает силуэты.       Он достал из ящика стола папку, потрёпанную, немаркированную. Швырнул её на стол рядом с газетой.       — Я не просто так ору. У меня тоже глаза есть. И кое-какие рычаги. После того снимка я пару звонков сделал. Неофициальных.       Кипелов нахмурился. Анна замерла, глядя на папку как кролик на удава.       — Что это?       — Досье, — коротко бросил Одинцов. — Не на вас. На ту редакцию, что статью напечатала. И на фотографа. Человек-невидимка, любит снимать звёзд в неловкие моменты. Работает на несколько жёлтых изданий одновременно. Но это не главное. Главное — его стиль. Он не снимает случайные кадры. Он выслеживает. Днями, а то и неделями. Ждёт. Значит, в Питере он ждал именно тебя, Лера. Или кого-то из группы. А нашёл… бонус.       Анна медленно подошла к столу, но не решалась прикоснуться к папке.       — То есть… это не случайность?       — В нашей жизни случайностей не бывает, деточка. Только недосмотр. — Одинцов снял очки, протёр линзы. — Так что твоя смена причёски — это как перекрасить машину, за которой уже едëт хвост. Не поможет. Он уже знает запах бензина.       Резко, как будто лишаясь последней капли воздуха, Анна вдохнула в себя, задержала дыхание, выдохнула. Глазки округлились, и в голову будто ударил приток крови. Она развернулась, посмотрела на Одинцова, на Кипелова.       — Чёрт, чëрт… Чëрт, нет!       Не дав и секунды на осознание, Анна припорхнула вновь к Валерию, но обратилась не к нему первому, а, с диким ужасом в глазах, с попыткой сдержать волнение, метнулась взором на Женю. Тот стоял неподвижно, не понимая, что с ней.       — Мне надо покурить, мы вернёмся.       И потянула тоже ничего не понимающего Валерия за руку, за собой.       Оказались они на лестничной клетке, дверь захлопнулась, разнося звук эхом по подъезду с зелеными стенами и коричневыми ступеньками.       Встав у подъездного окна, рядом с батареей, Анна пошарилась руками по карманам, вытаскивая из них сигарету без пачки — высыпались, видимо, когда-то и не были убраны, — коробок со спичками вместо утерянной недавно дешёвенькой зажигалки.       — Анна, что случилось?       Первый вопрос девушка проигнорировала, делая вид, что очень занята открыванием форточки, прикусыванием фильтра.       — Аня, — его рука коснулась женского плеча, и тогда она ответила сиплым голосом, обращая взгляд ему в глаза, прямо, пристально, четко, со страхом и немой просьбой защиты:       — Как думаешь, он прав?       — Прав? В чем? В том, что это мудачье, извини меня, будет распространять дальше?       — И это в том числе.       — Аннушка, послушай меня, дорогая, — за взятое плечо он потянул было её к себе, но та впервые отпрянула. Увернулась, отведя взгляд, лишь всхлипывая.       Валерий Александрович оторопел, не понимая, что не так. На душе стало вдруг ужасно пусто, будто ударили поддых.       — Моя родненькая, девочка, погоди пожалуйста, пойми…       — А что понимать? Что понимать, если мне все ясно выразили?       — Что? — мужчина неосознанно произнес это слово шёпотом.       — То, что из-за этих дуростей со мной может полететь абсолютно всë! Абсолютно, блять, все, Кипелов! Он, он… Женя прав, это действительно только начало. Все будет из-за меня!       — Анна, мать твою, да что ты несешь?!       Она вновь умолкла.       Ястребиный ее взгляд прежде нежных глаз теперь одолевал его резким разочарованием в себе, страхом и горестью, смешанной с невероятным чувством любви.       — Лера, я знаю кто это делает.       — Что?..       Но ответа на его вопрос не последовало. Она лишь со злостью потушила сигарету в импровизированную пепельницу,. кажется, стоящую тут еще с нулевых, которая представляла собой обрезанное донышко пластиковой бутылки.       — Ничего, потом.       Анна резко дернула Валерия за рукав, и он, всё ещё не понимая, но подчиняясь панике в её глазах, позволил ей утянуть себя обратно в помещение.       Дверь распахнулась со скрипом, которого прежде не было, захлопнулась. В комнате вновь они увидели Евгения. Он сидел за столом, обхватив голову руками, и его широкие плечи почти тряслись. Не рыдал, конечно, нет. Это было беззвучное, мучительное содрогание, от которого хрустели суставы его пальцев. На столе рядом с ним лежал его мобильный телефон, экран которого был тёмным и мёртвым.       — Женя? — Кипелов сделал шаг вперёд, и его голос потерял всю твёрдость, став просто голосом.       Одинцов поднял глаза на вернувшихся. Его лицо было не таким, как прежде. Оно почти было красным, искажённым гримасой, в которой смешались ярость, отчаяние и животный страх. Он смотрел на них, но словно не видел.       — Всё, — прохрипел он. — Всё, блядь, просто в пизду! Все сгорело! Нихуя ни отдыха, ни выходных, ничего!       — Что сгорело? Говори, — Кипелов ударил ладонью по столу, заставив того вздрогнуть.       — Деньги, — выдохнул Одинцов, и это слово прозвучало как стон. — С туром. С, чтоб он провалился, блядь, питерским концертом. Промоутер… этот ублюдок… Он не просто не доплатил. Он взял аванс под будущие билеты, которых не было. Фейковые отчёты. А теперь съебал куда-то к черту! Исчез! А заказчиком по договору… — он закашлялся, давясь собственным голосом, — заказчиком числится твоя фамилия, Лера. Не наше общее дело, не вы, а ты. Лично. Теперь к тебе претензии. Большие. Очень большие. —       Он уставился на Кипелова мутными глазами, до чертиков уставшими, не ожидавшими наблюдать такую картину гребаного мира, где в один день начинает рушиться всë.       — Я только что звонил нашему юристу. Он говорит, что уже пришла претензия. А завтра, возможно, придёт повестка. Тебе. Иск о взыскании. И не только денег. Ещё и морального вреда, блядь, от «обманутых»!       Валерий замер. Всё внутри него похолодело. Это была не просто неприятность. Это был юридический нож, нацеленный прямо в него. И это пахло не глупостью, а подставой. Чёткой, спланированной. Анна вцепилась в плечо Валерия Александровича. Но он как будто не чувствовал. Просто стоял, пытался осмыслить.       — Нужна встреча, — продолжил Одинцов, уже чуть собравшись, но голос его всё ещё дрожал. — Сейчас. Сию минуту. Юрист ждёт в своём офисе. Он говорит, есть узкое окно — можно попытаться оспорить, перевести стрелки, но для этого нужно твоё личное присутствие и подписи. И… моё. Я должен всё объяснить.       — Да, да, я понял, сейчас и поедем, — немедленно сказал Кипелов. Его мысли лихорадочно работали, отсекая всё лишнее. Карьера, репутация, свобода — всё это теперь висело на волоске. Что, мать вашу, за бред?       — Погодите, что?! — крикнула Анна. Она вклинилась между ними, глядя на Одинцова. — А я? Что мне делать?       — Ты не одна, — перебил её Одинцов резко, но уже без злобы. Сейчас он был менеджером, отдающим приказы в условиях кризиса. — Пока что ты останешься здесь, поняла? Через час выдерну наше личное такси. Игоря. Выйдешь, тебя довезут, проводят, ясно тебе?       — Но…       — Анна, нет времени!       Женя встал, его движения были резкими, нервными. Он схватил свой потрёпанный кожаный портфель, начал сметать в него бумаги со стола. — Сейчас на тебя охотятся с камерами. А на него — с исками, сука… Пока что вы порознь. Всем ясно?       Кипелов смотрел на Анну. В его глазах бушевала внутренняя борьба. Страх за Анну, резкий, тяжёлый. Но Евгений был прав.             Порознь. Пока.       — Послушай его, — тихо сказал Валерий, положив руку на её щеку. Его ладонь была холодной. — Моя родная, я на связи. Не переживай, Бога ради.       Она кивнула. Слов не было. Было только понимание, что машина уже завелась, и их понесло по разным, но одинаково опасным дорогам.       Одинцов, натягивая пальто, сунул в руки Кипелову его куртку.       — Пошли. Сейчас.       Они вышли, не оглядываясь. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Анна осталась одна в центре комнаты. Что сейчас, чëрт возьми, произошло? Что это… Откуда, зачем? Почему?! ————       Час тянулся в гребаную вечность. Режет, бьëт, ломает. Час тянулся как густая, липкая смола. Тишина в комнате после их ухода была не просто отсутствием звуков… Она давила.       Анна стояла посреди этого внезапного вакуума, ощущая, как стены медленно сжимаются. Ей нужно было движение. Действие. Любое, чтобы не сойти с ума от ожидания и накатывающей волны «что если»…       Она начала с простого оглядывания знакомой комнатки, которая была архивом жизни группы. На старом комбике, покрытом слоем пыли, валялись стопки бумаг. Анюта осторожно, кончиками пальцев перелистнула верхний лист. Это были наброски текстов.       Узнаваемый размашистый почерк Валерия и чей-то ещë чужой, более аккуратный, но испещрённый помарками, зачёркиваниями, стрелками. Строчки обрывались на полуслове, будто мысль ускользала… И ведь она ускользала. Тяжело. Леди отложила листы, будто обожглась. Её взгляд упал на гитары, висевшие на стене. Акустики: японочки, американские… Любые. Вместе с ними пара электрогитар, которые слишком наглым образом были прислонены к стене. Белый эксплорер был с чьими-то автографами, но Анна не знала — чьи они были.       «Нужно будет узнать», — пронеслось в женской голове.       Рядом стоял, уже не на полу, а на специальной подставке для гитар, «гибсон». Красивый, до чертиков. Модель Gibson Les Paul. Анна знала это, потому что уже интересовалась у Молчанова, что это за чудо.       Инструмент переливался чëрно-бордовыми оттенками в свете из окна поодаль, блестели явно новые струнки. Аккуратно выточенные формы гитары были слишком идеальны, без единого изъяна, царапины.       Анна подошла к стене, аккуратно сняла с крепления на полу акустическую гитару, чёрную, и сразу вспомнила то, что такая же была у Виктора Цоя. Красивые двадцать два лада, но потёртые так, будто часто пользовались данной красавицей. Дека пахла елью, а струны были старые. Она провела пальцем по грифу, ощущая лады и мелкие сколы на лаковом покрытии. Хороший инструмент.       За время тура гитаристы группы поведали девушке довольно многое о музыкальных инструментах, и поэтому Анна Андреевна относилась к гитарам уже не так, как простая девочка, помнившая, как играть базовый набор блатных аккордов, а как слегка знающая теорию и немного практики.       Она ходила по комнате, трогала вещи, не двигая их с места: тяжёлую пепельницу в виде черепа, потрёпанную обложку альбома «С кем ты?» на полке, которую была удивлена видеть. Каждый предмет был молчаливым свидетелем жизни. Не выживания в суровой реальности музыканта на грани срыва, а просто жизни.       Звонок разрезал тишину так резко, что Анна вздрогнула и чуть не выронила гитару. Сердце заколотилось где-то в горле.       — Алло? — её голос прозвучал хрипло и незнакомо.       — Анюта. Это я. — Голос Валерия был сдавленным. — Всё в порядке. Встреча идёт. Сложно, но… идёт. Через десять минут у подъезда будет Игорь. Машину ты знаешь.       — Хорошо, — выдавила она. Больше сказать ничего не могла. Слова застряли комом.       — Не переживай, родная. Всё будет.       Связь прервалась. «Всё будет» — самые бессмысленные слова в том мире, где ничего не ясно.       Десять минут. Анна бросилась приводить всё в порядок. Аккуратно поставила гитару на место, поправила стопки бумаг так, как они, казалось, лежали. Надела куртку, намотала шарф, засунула руки в карманы. Ждать уже не могла. Она выключила свет в комнате и вышла в прихожую, щёлкнув в замке ключом, который ей оставили.       Подъезд встретил её ледяным, промозглым дыханием. Запах был сложный и унылый: старая краска, штукатурка, противно грязно-сладковатый дух мусоропровода и вездесущий, въевшийся в стены аромат дешёвых сигарет и тления. Свет от единственной лампочки на каждом этаже был жёлтым и тусклым, отбрасывая длинные, танцующи тени.       Анна начала спускаться, её шаги гулко отдавались в бетонной лестничной клетке. Она поглядывала на часы. Прошло семь минут. Слышит шаги снизу — видимо, какие-то соседи или что-то такое. Не страшно.       Щелчок двери — она спокойна. Кто-то просто зашёл в свою квартиру. Остался один пролёт, Анна не спешила. Подойдя уже было к подъездной двери, вдруг заметила, как из темноты пространства под лестницей промелькнул силует…       — Ох, какая… неожиданная встреча!       Голос прозвучал у её спины, оттуда, где бетонные ступени уходили в чёрный провал под лестницу. Анна вздрогнула и резко обернулась, прижав сумку к груди как щит.       Из тени отделилась фигура. Мужчина. Точнее, парень. Молодой, в тёмном пальто, слишком лёгком для предзимней холодной сырости. В слабом свете желтой лампочки его лицо осветилось: очки с тонкой оправой, аккуратная стрижка. Ничего угрожающего во внешности. Но его улыбка была узкой, почти вежливой, и не доходила до глаз. А глаза… они смотрели на неё с таким знакомым, изучающим вниманием, что у неё перехватило дыхание…       — Я… извините, я спешу, — выдавила Анна, делая шаг к двери, стараясь сделать вид, что не напугана.       Но миг — он был уже рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы перекрыть путь к выходу.       — Конечно, спешите, — кивнул парень, и в его голосе звучало сочувствие, такое фальшивое, что по коже пробежали мурашки. — Все сейчас куда-то спешат.       Анна почувствовала, как кровь отливает от лица.       — Что вы хотите?       — О, да бросьте, — он мягко махнул рукой, и его перчатка скрипнула. — Это же вы! Леди с той газеты про звезду рока… О, Валерий Александрович. Точно, смотрите, черты узнаю, и фигуру!       Он произнёс это, не сводя с неё ледяных глаз, и каждое слово было ножом.       — Пропустите меня, — её голос окреп, но внутри всё дрожало. — Не понимаю, о ком вы. Кто вы вообще?!       — Я же не держу, — он развёл руками, делая вид, что отступает, но на деле лишь блокировал другой угол. — Просто интересно. А я… Я Максим.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Вы откуда? Разве здесь живёте? Не видел. Какая квартира?       — Отстаньте от меня, — её шёпот сорвался. — Я сейчас закричу!       — Кричите, — спокойно согласился он. — Соберётся весь подъезд. Увидят вас, расстроенную, одну в подъезде дома, может, кто-то вас узнает, будут слухи… Разве вы не знаете, что в этом доме менеджер Кипелова живёт? Я вот его видел сегодня утром, такой злой возвращался… — Он наклонился чуть ближе, и его дыхание, тёплое и ровное, коснулось её щеки.       — Откуда вы, блядь, вообще знаете, что это был он?       — Ну, знаете ли, я тоже не дурак, творчеством интересовался и лица второстепенные видел. Менеджера в том числе…       Внезапно с улицы послышался звук подъезжающей машины, скрип тормозов, глухой, но сейчас, в ситуации, где слух ее был навострён — был слышен.       — Я не знаю, о ком вы и о чем! Всего хорошего!       В ней что-то щёлкнуло. Она рванулась вперёд. Не в сторону, а прямо на него, всей силой ударив плечом в его грудь. Он не ожидал такого напора, отшатнулся, и очки его съехали на кончик носа. Этого мгновения хватило. Анна проскочила, навалилась на тяжёлую дверь, и вывалилась на холодную улицу. За её спиной раздался его голос. Не громкий. Спокойный, почти ласковый.       — Вы кошелёк обронили.       Она обернулась на мгновение, уже у самой машины, из которой выходил Игорь.        Он стоял в проёме двери, поправляя очки. Его рука была вытянута вперёд, но ладонь… пуста.       Конечно. Какой к чёрту кошелёк… Он просто смотрел. И улыбался. И в этой улыбке было столько тихого, безраздельного владения ситуацией, что кровь застыла в жилах.       Анна не помнила, как вскочила в машину, как захлопнула дверь.       — Сука, езжай! Быстрее! — её крик был полон слёз и немого ужаса.       Игорь, не задавая вопросов, рванул с места. Анна, сжавшись в комок на заднем сиденье, смотрела в тонированное стекло. Её руки тряслись, губы не смыкались — она глотала воздух не носом — ртом. ————       Из машины Анна вылетела мигом, на прощание кинув лишь «спасибо, пока». В квартиру залетела тоже как бешеная, захлопнула дверь за собой. На часах пять, уже вечера.       — Блядь, блядь, блядь… Сука… — сама себе шептала под нос.       Панику прервал телефонный звонок. Анна достала телефон, ткнула ответить.       — Дорогая, — голос Валерия звучал устало, но ровно. На фоне слышался шум улицы, он, видимо, уже был в машине. — Всё более-менее. Юристы вникают. Через час буду дома.       — Угу… — выдавила она, сжав трубку так, что костяшки побелели. Пауза. Он услышал.       — Аня? Что-то случилось? — его голос мгновенно сменился, стал строже, настороженнее.       — Просто… — девушка сглотнула ком в горле, чувствуя, как слёзы снова подступают.       — Просто быстрее, блядь, Кипелов. Пожалуйста.       Он не стал спрашивать больше по телефону.       — Анют, жди.       Время, которое Кипелова не было, возможно, даже чуть больше, чем час, возможно меньше — шло тяжело. В мыслях витало то самое чувство, что она переживала теперь заново и заново. Подошел, начал… Максим. Максим, Максим… Где она его видела? Видела. Да. Однозначно. Он…       За дверью что-то прогремело, Анна вжалась в стенку, у которой стояла, закрывая глаза.       Щелчок двери — спокойствие — это Лера. Всё в порядке… В горле ком.       Ключи звякнули. Дверь открылась, и свет из коридора упал на неё, сидящую на полу.       — Птичка, господи, что случилось? — Валерий замер на пороге, скидывая куртку.       Его лицо было серым от усталости, но увидев её, оно исказилось испугом.       Анна ничего не сказала, а он и не успел даже подойти, как она сама бросилась к нему, но не обняла, не накинулась — нет. Девушка бросилась на пол, глухо упав на колени в секунду, прижалась к его ногам. Холодная джинса отдала ей в щеку.       — Анна! Снова в ноги… Что случилось, черт возьми?! — но Кипелов не злился. В грудной клетке его нарастала паника, сравнимая с ядерной грибом после взрыва, который не думает даже уменьшаться.       — Л-лерочка…— девочка плакала, вжимаясь носом, обнимая. Руки дрожали.       Валерий Александрович аккуратно отстранил её от себя, но не поднял, а присел рядом на пол.       — Что случилось? — снова повторил он свой вопрос.       — Понимаешь… Я… Женя прав, он прав, чёрт!       — Что?       — Ничего, понимаешь, Лера, я иду, спускаюсь… Спускаюсь, вылезает, фигура, человек… И он… И начинает…       — Так, дорогая, — вдруг перебил эту сбивчивую волну попытки ответить на вопрос Лера. — А ну взгляни на меня и дыши. Ты вообще не дышишь… Медленно, давай, красавица…       — Не получается… — простонала она.       — Получается. Ещё раз. Вдох — раз, два, три. Выдох — четыре, пять, шесть. .— мужчина считал вслух, монотонно, как метроном. Его пальцы мягко постукивали по её вискам в такт. — Вот…       Через несколько попыток её дыхание начало выравниваться. Слёзы текли, но уже не в истерике, а тихо, почти автоматически.       Валерий не вытирал их, позволяя им течь.       — Так, — одобрил он, когда её грудь наконец стала подниматься и опускаться почти синхронно с его. — Уже лучше. Теперь скажи одно слово. Только одно. Кто?       Она сглотнула.       — Я не знаю, кто он… Сказал, зовут Максим.       — Максим. Хорошо. — Кипелов кивнул, как будто это было важной информацией. — Где?       — В… в подъезде. У Жени.       — Что-то сделал?       — …Не отпускал. Говорил… говорил про газету. Про тебя. Что меня узнал, что репутация… Э-э… Я не помню! Но он…       Лицо Валерия оставалось спокойным, но в глазах, прищуренных в полутьме прихожей, мелькнула холодная искра.       — Ладно, — выдохнул он. Его руки с её лица переместились на плечи, стали медленно, с силой разминать скованные мышцы. — Знает и пусть знает. Пусть хоть всю твою родословную выучит. Может, фанат? Вряд ли ту газету пока читал кто-то помимо фанатов… Или…       — Нет, не фанат, нет! Он вел себя холодно, не так, как они!       — Тише, дорогая, тише…       Он вдруг взглянул на неё так, будто это всё должны быть мелочи, хотя таковыми не являлись. В его глазах сиял блеск чего-то настолько светлого, яркого, ясного, что должно было осветить, вогнать в забвенье страшные мысли и убрать тягость минувшего происшествия.       Валерий переживал, о, да, он готов был плакать вместе с ней, ведь и до этого-то он, с животной любовью к «своей», готов был порвать глотку каждому, кто прикоснётся, каждому, кто посмотрит как-то не так, только взглянет. Каждому, кто выразит не восхищение, а что-то иное, противоположное.       Он просто не понимал, как, кто, зачем посмел задеть, зачем подходил, зачем приставал. Ради секса путём запугивания?       Это статья. Это насилие называется. Но он не трогал… Аня не сказала ничего, что было бы…       — Анечка, ты послушай, он тебя как-то трогал? — будто с ребенком говоря о страшном, задал ещё один вопрос Кипелов, сглатывая очередной подступивший к горлу ком, который так тяжело было скрыть.       — Нет, он не… Не за этим. Точно.       «А зачем? Зачем, чёрт… Пошло оно! Какого хера?» — глаза её говорили одно, а сердце и разум пугали его иным.       — Не плачь, родная, не плачь больше.       Её слёзы ранили. Каждый раз — как первый. Он так желал ей счастья, но вот, опять она плачет. Разные причины, поводы, но суть одна — она плачет.       Вновь слеза покатилась из уголка по красной щеке, упав на его руку, которая теперь бережно лежала на женской челюсти в знак «я рядом, как и было. Как и прежде».       Отвел взгляд… В пол… Считал царапинки на плитке. И снова — на неё.       Жалость? Нет, не она. Злость? Было. Но не так… Ну нет, не оно!       Его лицо приблизилось к её, оставляя между ними малый промежуток, не больше сантиметра, а дыхание участилось в сердцах обоих. Валерий губами коснулся её носа, самый кончик — один из любимых ходов, да, — после поцеловал лоб, задержавшись на пару секунд, отпрянул, но всё так же оставляя лишь маленькое количество пространства между ними.       Рука скользнула вниз, лишь по шее, аккуратно надавливая мышцу над грудной, ослабил, провел тыльной стороной ладони по ключице… Анна спокойна.       — Ладно, — сказал Валерий Александрович наконец, и его голос звучал уже не так напряжённо, а с какой-то уставшей теплотой. — Сидением на полу дело не поправишь. Тут другие способы нужны…       Он поднялся сам, слегка вздохнув, протянул ей руку. Венки выступали на белых руках, родинки…       Анна, всё ещё немного ошеломлённая, взялась за неё и позволила себя поднять. Её ноги затекли, и она пошатнулась, но мужчина тут же подхватил её за локоть.       — Вот, — он кивнул, оглядывая её с ног до головы. — Не падай, а то способы не подействуют…       Она смущённо отряхнула штаны, смахивая невидимую пыль и пока не поднимая глаз и головы, сказала, всхлипнув едва:       — Это какие такие способы?..       Момент — она поднимает взгляд, а он, Валерий, перед ней снова, склоняя голову, так близко, так тесно и тяжко тепло. Не целует первый, но и не ждёт её. Просто смотрит, наблюдает, кажется.       — Ну и видок, — пробормотал Валерий, но в его голосе не было осуждения, только какая-то странная, уязвимая нежность. — Вся тушь размазалась… Ай ай, дорогая. Ты бы себя видела… Такая прекрасная!       Он наклонился ещё ближе. Дыхание его смешалось с её, как прежде.       Анна Андреевна замерла, чувствуя, как по её спине пробегает знакомая, но уже совсем другая дрожь — не от страха. От ожидания. От искушения, от того дикого приступа любви, но желания сохранить нотку интриги, вопроса, не переходить… От того жаркого тока, что всегда возникало между ними, когда он был так близко. Она видела, как капля пота скатилась с его виска, как напряглась челюсть. Держится, но от чего?       Зачем… Во что играет?       И тогда мужчина, не целуя, медленно, почти невесомо, коснулся кончиком своего языка её нижней губы, чуть задевая верхнюю. Суховато, быстро, как бы проверяя на вкус остатки соли от слёз и помады. Шершавое, тёплое прикосновение вызвало у неё резкий, сдавленный вздох, но еле слышимый, тихий…       Валерий отстранился, опять, всего на несколько сантиметров, как бы желая увидеть эффект в её лице. Глаза его сузились, в уголках губ заплясали сами бесы, дразняще, как в зеркале день и ночь.       — На вкус… как испуганная девочка с привкусом дешёвой помады, — заявил он с деловой серьёзностью.       — Помада не дешёвая! — автоматически огрызнулась Анька, но голос её был хриплым и слабым.       — Может, но глазки, — его рука поднялась, чтобы большим пальцем стереть с её щеки размазанный след туши. — Как акварель под дождём. Нужно тебе что-то влагостойкое. Для таких… экстренных случаев.       Она хотела что-то ответить, но он снова приблизился, и на этот раз его губы уже не просто висели в воздухе. Они прикоснулись к уголку её рта — лёгкое, едва уловимое касание.       — И тишина, — прошептал он ей в кожу. — И ни одного «Максима». Только ты. И я. И этот дурацкий запах ладана от соседей. — Он поцеловал другой уголок губ. — И твои дрожащие руки. — Поцелуй под челюсть, где пульсировал нерв. — И… ну, ты поняла.       Кипелов не дал ей ничего сказать, потому что наконец поцеловал по-настоящему. Но это был не яростный, захватнический поцелуй, каков мог бы быть сейчас… нет. Игра.       Это было медленное, отчасти робкое движение, словно первое знакомство с каждой частью её рта, давая ей время ответить, привыкнуть, забыть. Его руки не хватали её, а просто легли на её бока, так по киношному красиво, мягко, нежно.       Анна закрыла глаза, позволив волне тепла и безопасности накрыть её с головой. Она ответила на поцелуй, уже без паники, без слёз, с тихим, глубоким облегчением. Когда они разошлись, она была уже не той перепуганной девочкой с пола.       — Вот, — выдохнул он, прижавшись лбом к её. — Уже лучше. Уже почти человек.       Что-то вроде заплетающего «спасибо» попыталась произнести она, все не унимая дрожи и волнения, будто и сама ощущает его в первых раз.       — Не за что. Это входит в мои обязанности. Раздел «нейтрализация последствий встречи с мудаками».

Твой поцелуй как преступление,

Это любовь — забудь сомнения!

      Молчание, секунда, робость, страх… Близко. Целует, растворяет. Настойчивее, желаннее, но не сбавляя нежности касаний.       В этот раз колени девушки подводят, подкашиваются слегка, но ощущает, будто падает… Руки сжали её талию чуть сильнее.       — Моя дорогая, неужели тебя так просто свести с ума?       — Ммм. Нет, наверно… Кипелов, ты блядь… — но понятными словами из ее речи стали только последние три, а перед ними — скомканые, невпопад, неясные.       — Может и блядь, а может и нет… — услышала она у своего уха, а после кожу ниже обдало горячим холодом его мокрых губ.       Ножки вновь дали сбой.       Ощутив это, он, самодовольный, подхватил её на руки легко, как перышко, хотя сам дышал уже тяжело и неровно, плохо скрывая все то, что пытался утаить. Прижал к стене в узком коридоре. Анна вскрикнула от неожиданности, но это был вскрик не протеста.       — Отпустить?       — Нет, нет, нет, только попробуй! Но…       Девушка замолчала, уловив на себе тяжелый вопросительный мужской взгляд, испуганный уже слегка. То ли сделал что не так, то ли что.?       Стена за спиной была прохладной, твёрдой, а в теле, помимо огня, ныла глубокая усталость, растапливающаяся с каждой секундой, проведенной в его властных руках, потребность, однако совсем не в яростном обладании, а в поглощении, в растворении, лёгком, но до жути диком и неумолимо тягучем.

Он был старше ее,

Она была хороша.

В ее маленьком теле гостила душа.

Они ходили вдвоем,

Они не ссорились по мелочам…

      Приклонив голову вновь к его устам, Анна тихонько прошептала: «Не отпускай… Но, лучше в кровать, сечёшь?»       И хитрая улыбка озарила женское личико с размазанной тушью, чёрными дорожками этой же косметики, чуть смазанными уголками губ.       — Уж поверь, дорогуша, я еще как секу.       Секунда — писк, смех.       Ещё одна — его крупное тело нависает над девичьей фигуркой, язык ведет волну отчаяния по челюсти.       Взглянув в женские глаза и увидев в них лишь холодное отчаяние и ярость любви, смесь желания тепла и похоти, зелёный свет и янтарную страсть, Валерий не потянулся к ней, нет. Мужчина сорвался с места, одним движением, стремительным и неловким, как падение. Его руки впились в её плечи сначала не для ласки, а чтобы удержать, пригвоздить к реальности, к себе, к этому моменту, чтобы ничто не могло её унести, как будто на то была причина.       Но удержать её было невозможно. Анна уже «неслась» в вихре чувств, её тело стало податливым и в то же время невероятно сильным, вырывающимся навстречу, а не от него. Влюбленные столкнулись не в объятии, а в неком наплыве ударивших вниз гормонов, как у двух подростков, и губы их встретились не для поцелуя, а для того, чтобы заглушить общий стон — стон отчаяния, ярости и невероятного, пьянящего облегчения, без вина или водки с коньяком. Здесь — смесь была более гремучая.       Это был хаос. Прекрасный, безумный хаос. Никаких правил… Была только потребность. Физическая, душевная, клеточная, любая потребность стереть границы, слиться, уничтожить это разделяющее их пространство.       Дыхание их сплелось в один прерывистый, иногда аккуратный, а иногда, как прежний страх, хриплый вздох, слова теряли смысл, превращаясь в обрывки, в ругательства, в молитвы, в лепет. Валерий Александрович шептал ей в кожу что-то бессвязное про то, что она его, только его, что он никому не отдаст, что он сожжёт всё нахер, а Аня в ответ рыдала и смеялась одновременно, называя его идиотом, который не может заткнуться со своей романтикой даже сейчас.       Он плавил её не просто телом, а кажется, самим собой. Душой, каждым словом, да и каждым нервом, каждой прожилкой того самого неистовства, что кричало в нём с того проклятого вечера. Это было не обладание в привычном понимании таких ситуаций, а переселение души.       Призраки страха и тени сомнения… Нет, теперь они были не здесь. Все они — отрывки недавних событий, слов — вытеснялись их, любовников, собственной плотью, собственным дыханием, хриплым шёпотом, в котором клятвы смешивались с бранью.       Анна Андреевна правда плакала. Чуть-чуть…. Но это были не слёзы боли или унижения, и даже не страха и не отчаяния.       Каждое его движение было как удар молотом по ржавым цепям, сковавший её со времени той пугающей встречи в подъезде.       Кипелов уверенно, сладко ломал к чертям её страх, не давая ему ни секунды пощады, топил ее сомнения в нежности и порывистой страсти, укутывал бесконечными сбивчивыми ласками, которых было так много, что Анна сходила с ума и напрочь терялась в этом безумном водовороте счастья и наслаждения. В её стонах была молитва, а в объятиях, м-м-м… такая безумная, животная, обнаженная в своей естественности благодарность, что у него самого перехватывало дыхание. Он был её бурей, её землетрясением, её концом света, он переворачивал ее мир с ног на голову и восстанавливал заново. И она, зажмурившись и бормоча что-то глупое и бессвязное напрочь пересохшими от сбитого, жаркого дыхания губами, летела в эту бездну экстаза с распростёртыми объятиями.       Она смеялась, как дурная, совершенно счастливая, пока Валерий что-то лепетал ей на ухо… Так тихо, мягко, но влажно и пошло…

Ты не посмеешь стать чужою,

Ты рождена, чтоб быть со мною.

Я ловлю твой робкий взгляд.

Нет у нас пути назад!

      А теперь уже не слова любви, а странные, обрывистые фразы, больше похожие на бред, опаляли её лицо, проникая без сопротивления в разум и безраздельно овладевая им. Его голос, обычно такой уверенный, сейчас срывался уже на хрип, и в этом хрипе слышалась такая бездонная, животная нежность, что от неё перехватывало дыхание больше, чем от любого ласкового слова в иной обстановке. Он целовал её слёзы и казалось, пил её страх, делая его своим, переваривая во внутреннем пламени собственной ярости и желании закрыть её тело своим… ______       — В пизду, Кипелов… — закрывая глаза, хмурится, расслабляется. — Твою мать, ты меня раздавишь! — уже вопит, пока тот смеётся, сползая с нее, плюхаясь рядом.       — Это ж надо так… Прости.       — Прости?! Издеваешься? Кто говорит «прости» после того, как так сладко трахал свою женщину? — в сердцах спрашивает Анна, приподнявшись на локтях, поворачивая голову на Валерия и вскидывая правую бровь.       — Нет, ну… Я говорю, получается.       — Совсем идиот, боже-е-е…       Анька закатывает глаза, вздыхает, а после, буквально в ту же секунду, наклоняется к нему и целует. Аккуратно, уже совсем не пошло, не дико, а так по-девичьи невинно, мягко.       — Ох, Анна, моя Анна!