IV. О путниках и пленниках

Она давно потеряла надежду хоть сколько нибудь согреться. Холодно было всегда. Чуть меньше — у костров, которые они разводили из собственных редевших стягов. Темнота, вьюга и коварные льды отнимали жизни, не спрашивая на то разрешения. Они учились не на крови — на обледенелых трупах, которые приходилось оставлять прямо так, оставляя Хэлкараксэ самому строить покойникам могилы. И надо сказать, что бесконечная пустошь неплохо с этим справлялась, исправно возводя снежные курганы в мгновение ока. Но Второй и Третий дома продолжали идти вперёд, а их верные — умирать. Одной из первых ледяная вода и тонкий безжалостный лёд забрали Эленвэ. У Ириссэ в ушах до сих пор в ушах стоял крик золотоволосой жены брата. Она шла недалеко от Турукано. Она же и кинулась за ним, когда тот сбросил с себя тяжёлый меховой плащ и пополз по угрожающе хрустевшему льду к супруге, которая отчаянно старалась вытолкнуть из полыньи онемевшую от ужаса Итариллэ. Чуть позже Ириссэ поняла: Эленвэ знала, что не выберется вместе с дочерью. Пожертвовала собой, чтобы спасти той жизнь. Сама Белая дева в тот миг распласталась возле брата и приняла из его рук дрожащую и безмолвную девочку, после — мигом бросившись в сторону. Туда, где под ногами было крепко и ровно; где её подняли под локти вместе с вцепившейся ей в шею промокшей племянницей и мигом укутали в несколько плащей. Ириссэ мёртвой хваткой прижала к себе Итариллэ, чтобы та не смела поднимать головы от её шеи. Чтобы не видела, как золотоволосая голова Эленвэ, бросив последний взгляд на отчаянно пытающегося дотянуться до неё и уже готового нырнуть следом Турукано, навсегда скрылась под обжигающей холодом толщей воды. Но её брат не собирался смиряться. — Оттащите его! — прогремел из-за спины сумевший остаться звучным голос отца. Первым кинулся Лаурэфиндэ, изгрызший себе все губы в кровь и остекленевший, но не смевший до этого шелохнуться. Они уже знали, что бывает, если кинуться спасать тонущего толпой по уже давшему трещину льду. Лаурэфиндэ был сильным и крепким нолдо, но и он в одиночку не смог бы удержать обезумевшего от горя Турукано. Подмога пришла в лице Аракано, которому старший брат едва не разбил нос, но всё равно оказался безжалостно оттащен дальше от полыньи. — Ириссэ, — она оглянулась, сбрасывая с себя оцепенение. Посмотрела на мрачного отца, взгляд которого был преисполнен боли. Но Нолофинвэ мигом скрыл это: ясные глаза лидера не должны были выражать сомнения. Это он прекрасно знал и неукоснительно исполнял. Только иногда с ними, своими детьми, Нолофинвэ позволял на короткое мгновение снять это лицо, а глубокой полосе — пролечь на гладком, обветренном морозом лбу. Ириссэ чувствовала, что шее и плечу стало горячо. Но не от того, что она согрелась. Итариллэ тихо плакала под её руками. — Унеси дитя отсюда. Мы позаботимся о Турукано, — всё чаще ей казалось, что отец разговарил теперь лишь приказами. Но она не возражала. Гордая и дерзкая охотница неукоснительно слушалась, потому что знала, что льды не прощают ошибок. По крайней мере, дважды — точно нет. Свой первый шанс она уже истратила почти в самом начале пути, отправившись на охоту и едва не сгинув в поднявшемся буране. Тогда ей повезло. А вот Эленвэ сегодня — нет. Уходила Ириссэ быстро, но всё равно не смогла не оглянуться на Турукано, стоящего на коленях на снегу. Возле него согнулся Лаурэфиндэ с покрасневшими глазами и что-то через силу говорил. Плакать было невозможно — вода застывала прямо в глазах болезненными кристаллами. И это был отнюдь не тот прекрасный и чистый хрусталь, который так любил один из лордов, верных их дому. Поодаль опустился на снег Аракано, вперив взгляд в бесконечную тьму небес. Потом всех скрыла высокая фигура отца, выступившего вперёд. И Ириссэ бросилась со всех ног прочь, шепча малышке Итариллэ, что всё будет хорошо. Маленькой, хрупкой, но живой. До снежного дома, которые нолдор наловчились возводить возводить из ледяных глыб, вырубленных мечами, их сопровождал вой ветра. В нём Ириссэ слышался плач брата по погибшей супруге.       

***

       Свои первые и единственные слёзы Ириссэ сморгнула с ресниц в первую ночь в Хэлкараксэ. Тогда они ещё могли позволить себе ставить палатки, в одной из которых и разместились они вместе с Артанис. Чтобы не разбудить чутко спящую кузину и не столкнуться с чересчур пронзительными глазами кузины, которая, Ириссэ знала не понаслышке, обладала пророческим взором, нолдорская принцесса закусила собственный кулак и старалась дышать ровно, пока на подушке расползалось мокрое пятно. Их предавали не в первый раз. Но теперь всё было по-другому. Серьёзнее и страшнее, когда их оглушило проклятье Мандоса. Арафинвэ повернул обратно в Валинор, отчаявшись уговорить своих детей и верных последовать за ним, и при прощании избегал смотреть в глаза Нолофинвэ, который милостиво помог младшему, просто отвернувшись и неотрывно глядя в линию морского горизонта, где скрылись белоснежные мачты кораблей тэлери. Которые не вернулись ни в тот день, ни на следующий. Яркое, злое оранжевое зарево Ириссэ помнила в самых мелких деталях. Это горели корабли, сожженные руками тех, за кем они поклялись следовать. Горела вера, а сердца жгла боль и злость. У неё же жгло и лоб, с которого ещё не сошло ощущение быстрого и беспощадного поцелуя, которым распрощался с ней Майтимо. За то короткое прикосновение она успела всё понять. И теперь, не в силах сомкнуть глаз и постепенно привыкая к стылому воздуху, окутавшему со всех сторон, Ириссэ мучилась между злыми обвинениями и порывистым прощением. И борьба эта выступала влагой на ресницах. Она ведь всё поняла. Она ведь помирилась с Турко и пожала руку Курво. Так почему же?.. Ириссэ знала, кого винить. И, если бы её безмолвные пожелания той ночи могли исполниться, дядюшка Феанаро встретился бы с вала Мандосом раньше, чем с Мелькором. Внезапные слова в ночной тишине заставили Белую деву на миг перестать дышать. — Они тебя не услышат. А сейчас наверняка спят спокойно, не мучимые совестью. Оставь их и спи. Проницательность Артанис пугала, раздражала и злила. И взвинченная до предела Ириссэ не пожелала просто смолчать: — Сама глаз сомкнуть не можешь, а меня поучаешь.       

***

       Их молитвами стали проклятья. Позже, когда льды стали резать и колоть достаточно сильно, чтобы сил на ссоры не оставалось, она вслушалась в слова Артанис. И поняла, что мудрая не по годам кузина во многом права. Во многом, но не во всём, как любило твердить и напоминать собственное припорошенное копотью и забрызганное чужой кровью сердце. Его Ириссэ тоже изредка слушала, ведь именно оно заставляло её не склонять головы и глубже втыкать копьё в льды, пробираясь следом за отцом и братьями вперёд и снова вперёд. Сердце не леденело вместе со стынущей кровь. Хоть и всё чаще Ириссэ с силой закрывала застывшие глаза покойников и уходила прочь, не оглядываясь. Только ночами просыпалась от дикого страха, сковывавшего грудь не хуже мороза, когда глаза во снах начинали принадлежать отцу, братьям и кузенам. Обида и боль застилали глаза красным маревом — таким же алым, как и стяги с восьмиконечными звёздами, и толкали вперёд по ледяным пустошам. Она представляла, как плюнет им под ноги. Всем семерым. Как первая направит лук на лорда Феанаро, если тот хотя бы краем разума помыслит достать из ножен свой сверкающий меч и направить его на отца. Эти фантазии были столь сладкими, что согревали Ириссэ не хуже вина, которого у них давно не стало. И толкали её отплясывать возле костров, сливаясь белоснежными одеяниями с кружащим вокруг снегом. С ней танцевали и другие нолдиэ — уставшие и исхудавшие, но исправно бодро подхватывающие незамысловатые мотивы охотничьих песен. Им подыгрывал озябшими и покрасневшими пальцами Эктелион на флейте, только истинным чудом не треснувшей на морозе. Пел Лаурэфиндэ и Финдарато, нередко творивший своим голосом и остатками сил магию. Улыбался Финдекано, опирающийся на лук, и прижимал к себе теснее Итариллэ Турукано. Эленвэ грела руки возле костра и посмеивалась над неловкими насвистываниями Аракано. А потом Эленвэ не стало. От Турукано же осталась лишь бледная тень. Лицо брата походило на лица тех, кто обретал свой последний приют в снегах. Ириссэ баюкала Итариллэ под неусыпным взором Артанис, вместе с которой они отпоили девочку целебными отварами и убедились, что ей не навредила злая полынья, убившая её мать. Умная не погодам золотоволосая племянница больше не плакала и только смотрела на тётушку блестящими глазами, укутавшись в сухую меховую шубку, которую ей же и изготовила Ириссэ из одного из убитых на охоте медведей. — Мама теперь вернётся домой? Белая дева чуть не переломила стрелу, к которой подвязывала наконечник. Этот процесс успокаивал её и занимал руки, пока мысли витали далеко. Артанис со своего места внимательно посмотрела на Итариллэ и ответила раньше Ириссэ. — Верно, дитя. Юная нолдиэ серьёзно кивнула. — Хорошо, значит она будет с бабушкой Анайрэ. Только… тётушка Ириссэ. — Что такое, Итариллэ? Охотница отложила стрелы и повернулась к племяннице, взяв маленькие ладошки в свои и склонившись ближе. Серьёзные глаза той точно достались от Турукано, а тому — от их отца. Никто другой не умел смотреть так мудро и пронзительно. Вернее, умел. Но эти глаза — последнее, что Ириссэ хотела бы вспоминать. — Ты ведь нас не оставишь, правда? Ты не ведь не уйдёшь домой? Какой бы развитой для нолдиэ своих лет та не была, но всё равно оставалась ребёнком. Даже в жестоких снегах и льдах, в которых всего лишь несколько часов назад сгинула её мать. Чистый свет в глазах и волосах Итариллэ не мерк. И Ириссе отчётливо ясно подумалось, что она не допустит того, чтобы тот однажды погас. Ей удалось рассмеяться удивительно легко. Хоть она и думала, что теперь уж точно не выйдет. Ириссэ привлекла к себе Итариллэ, сжала в сильных руках и прошептала в макушку: — Ну конечно же нет! Я всегда буду рядом с тобой и твоим отцом, пока вы в этом нуждаетесь. И почувствовала, как ее трепетно обняли в ответ. Но почувствовала и долгий взгляд Артанис, поднявшейся с постели и собирающейся покинуть их временный дом. Ириссэ знала, что осталось невысказанно кузиной, когда та шагнула в мороз, отправившись к Нолофинвэ и своим братьям. Как будто кто-то из нас теперь сможет попасть домой легко. Ириссэ, почти забывшая в Хэлкараксэ о Валар, почему-то была уверена, что к Эленвэ они будут милостивы.       

***

       Она не знала, о чем отец с Турукано говорили в тени шатра из медвежьих шкур, но брат более не впадал в злое отчаяние. Он крепче прижимал к себе Итариллэ и шёл вперёд вместе со всеми, своей высокой и сильной фигурой нередко укрывая и Ириссэ, к которой племянница окончательно привязалась маленьким хвостиком. Рядом же неизменно шли Глорфиндель с Аракано. Белая дева всё ещё просыпалась ночами от кошмаров, которые напоминали о себе, стоило очередному нолдо или нолдиэ проваливаться и навсегда остаться в скованных водах Хэлкараксэ. Только теперь наутро, если не уходила совсем рано на охоту вместе с Финьо и другими, то неизменно шла к шатру Турукано и завтракала вместе с братом и племянницей. — Не пытайся заменить Итариллэ мать, — сказала ей как-то Артанис. Ириссэ, пересчитывающая стрелы и размышляющая, как долго еще сможет подбирать свои же наконечники и прилаживать их к новым стрелам, только рассмеялась и сказала, чтобы кузина не говорила таких глупых вещей. Ей не про статусу. Потому что последнее, кем она хотела бы становиться для золотоволосой племянницы, — это матерью. Какая из неё мать? Только тетя, какой для неё не смогли стать ни слишком возвышенная Финдис, ни горделивая Иримэ, предпочитавшая лишь собственную компанию, да своих верных менестрелей. На крайний случай — старшая сестра, которая и усталого Финдарато уговорит сыграть, как когда-то, хотя бы на краткий миг не обращая внимание на безумие Хэлкараксэ; которая и сама станцует, как когда-то любила и умела. И всё равно ей, что ноги стынут, а тяжелые меха тянут вниз. Ириссэ танцует на снегу, пляшет вокруг костра, пока голос Финдарато выводит рассказы о лесах Валинора. В него вплетается и флейта Эктелиона, на которой тот приноровился играть даже утратившими былую гибкость пальцами. Этот танец — подарок на день Зачатия Итариллэ, которая сидит на руках у отца и вовсе глаза смотрит на тётю. Но одарен оказывается и Турукано, чьи глаза не покидает пелена тоски, но уголки губ уже пытаются робко показать улыбку. И Нолофинвэ, безмолвно страшащийся того, что дорога по льдам сломает его храбрую и неунывающую дочь. И Финьо с Аракано, Итариллэ радостно улыбается и хлопает в ладоши, чему вторят нолдор. Первыми песню заводят верные Третьего дома. Слова подхватываются, а мелодия трепещет на холодном ветру, но не рвётся. Они поют о том, что дойдут. Перед сном Итариллэ подбегает к Ириссэ и просит ту научить её танцевать также. Та треплет племянницу по золотым волосам и хочет было сказать, что обязательно это сделает, когда они сойдут со льдов и ступят на твёрдую землю. Но быстро передумывает и, склонившись, доверительно обещает юной нолдиэ: — Обязательно! И подмигивает ждущему дочь Турукано. Губы сами собой растягиваются, грозя разорвать обветренные губы на тонкие кровавые полосочки. И вопреки этой радостной улыбке Ириссэ, уже перед сном, вспоминает, что она ненавидит. А ещё вспоминает, как и с кем танцевала последний раз. Пытается злиться и на него, представляя статную фигуру с горящим факелом возле Феанора. Только вместо горячей злобы, согревающей сердце, чувствует бесконечную усталость и невероятную тоску. Настолько сильную и бессильную одновременно, что это ни шло ни в какое сравнение ни с дедушкой Финвэ, ни с почившей Эленве. В тот миг Ириссэ сама себя испугалась и крепко зажмурила глаза, надеясь, что сон придет и заберет эти мысли. Но вошла лишь припозднившаяся Артанис и принесла с собой поток холодного воздуха. От Майтимо и его рыжих волос всегда веяло теплом и даже жаром. А ещё в рыжий окрасился горизонт, когда они поняли, что их предали. Это Ириссэ тоже хорошо помнила. И постаралась закрепить в своем создании, чтобы проснуться через несколько часов и, вооружившись копьём, отправиться на охоту в подходящем настроении. В Хэлкараксэ ей гораздо лучше охотилось, когда на кончике языка ещё горели проклятия.       

***

       — Тебе не кажется, сестрица, что мы не ненавидим их так сильно, что совсем забыли про того, кого ненавидели достаточно, чтобы отвернуться от Валар? Они сидели с Финьо плечом к плечу. Замёрзшие и вымотанные разведкой, во время которой много часов лазали по льдинам и выбирали наименее опасные пути. Этой тактике их милостиво научило гибельное Хэлкараксэ. Лёгкая и проворная Ириссэ с чутьем прирожденной охотницы и следопыта неизменно отправлялась в разведку. Поначалу Нолофинвэ не пускал её и долго выговаривал самовольной дочери об угрозе, которой она себя подвергает. Но в Хэлкараксэ не было титулов, а у них на головах — корон или венцов. Только меховые шапки и теплые платки, которые равняли дочь Нолофинвэ с любой другой нолдиэ из их похода. Отец и сам быстро понял это. Его сменила Итариллэ, каждый раз молчаливо заглядывающая Ириссэ в лицо, стоило ей обмолвиться Турукано, что на утро она уходит на охоту или в разведку. Белая дева только улыбалась племяннице и трепала ту по волосам, повторяя: — Я же обещала! Помнишь? Только сама знала — один неверный шаг, и ледяные оковы сомкнуться на её ногах и руках навечно. Но отчаянно не верила в этот самый злополучный шаг. Ириссэ знала: вместе с ней в него не верят слишком многие, чтобы она позволила себе его сделать. — Услышал, что я о Турко бормотала, протыкая того несчастного белька? — она лениво потянулась и боднула головой брата в плечо. — От тебя-то и слова дурного в сторону Первого дома не слышно. — Так заметно? — кривовато усмехнулся Финьо и сбил с сестринского капюшона пару сосулек, образовавшихся от теплого дыхания и стаявшего снега. — Выбиваешься из общей массы. — Но ты, Ириссэ, меня за это не осуждаешь. — Как я могу? Ты мой брат, Финьо. Я тебя любым люблю. Она подняла глаза и посмотрела на до единой чёрточки знакомый профиль и припорошенные снегом косы с истрепавшимися золотыми лентами, в которых пока что были силы справляться с буйными тёмными волосами старшего сына Нолофинвэ. Финдекано покачал головой. Задумчиво потер кончик косички между пальцами и умостил щёку на макушку пискнувшей Ириссэ. Но она и не вздумала возражать и только устроилась поудобнее, находя своей рукой руку брата: так было теплее. — Турукано это обстоятельство не останавливает. Но я понимаю его. Он из нас всех посильнее других имеет право ненавидеть… Вот только… — О Враге никто и не вспоминает, — продолжает за него Ириссэ и стискивает пальцы сильнее. — Первый дом нам ненавидеть легче. Они из плоти и крови как мы. Им легче угрожать мечами и стрелами. Вообразить себе месть им за все наши страдания — тоже легче. Ириссэ прикусила губу. Почувствовала кончиком языка вкус крови. На мгновение ей слабовольно захотелось, чтобы Финьо замолчал. Потому что был прав. Потому что по этому много сотен раз проклятому льду они пошли не только потому, что Феанор сжёг корабли и бросил их. Они пошли, потому что поклялись отомстить Морготу. И ради этого отреклись от Валар. Она думала об этом, но спросила совсем другое: — Ты представлял… что скажешь, когда встретишь? Что сделаешь? И не ври, что нет. Имя Ириссэ не произнесла. Не хотела лишний раз напоминать о нём, но всё равно не сдержалась, мысленно и запоздало себя за это отругав. А Финдекано прекрасно понял и так. Только вместо ответа её до отвратительного честный брат бросил встречный вопрос, врезавшийся куда-то в область сердца: — А ты? Ириссэ распахнула глаза и едва не стряхнула Финьо с себя. Но быстро спохватилась: брат имел в виду не его. Нет, они ведь о дружбе сейчас разговаривали. Их крепкой валинорской дружбе, которая когда-то казалась чем-то незыбылимым и вечным. Значит, Туркафинвэ. Ну и Атаринкэ. — А я как раз репетировала, когда ты меня подслушал. И рассмеялась назло ледяной пустоши, гасившей толщей снега все звуки на многие сотни миль вокруг и обиравшей горло, если раскрыть губы чуть пошире. Смеялась так, что лёгкие обжигало морозным воздухом. — Сестрица, я ведь знаю, как и когда ты умеешь уходить от прямого ответа. В отличие от брата, Ириссэ честной не была никогда. Финьо поднял голову и уставился в небо. Чёрное и пустое. Иногда Ириссэ даже не верила, что когда оно действительно бывало залито прекрасным серебристо-золотым светом, и это не один из её бредовых снов. А их было много. В них она стояла напротив Майтимо, на чьих губах царила та самая, редкая и спокойная полу-улыбка. Это было в нём от Нерданель. Ириссэ не могла поручиться, но была уверена, что лорд Феанаро так не умел. В этих снах у неё не было лука. Только кинжал. Как в ту самую встречу в лесу. И она заносила руку, чтобы ударить. Но так и стояла, не шевелясь. А Майтимо подходил ближе, брал за кисть и подносил кинжал ближе к своей груди, прямо туда, где горела проклятым светом восьмиконечная звезда. Говорил: — Попытайся. Лицо его почему-то кривилось от боли, а потом оказывалось залито кровью, причудливо мешавшейся с рыжиной волос. И здесь Ириссэ просыпалась, выныривая в холод шатра, остужавший горячее лицо и бешено бьющееся сердце. Глаза, отвыкшие от каких-либо других цветов этого мира, кроме как всех оттенков синего, черного, серебряного и золотого, резало отблесками красного, намертво отпечатывающимися на обратной стороне век. — Ириссэ, ты о чем так задумалась? Белая дева моргнула и очнулась. Здесь, в Хэлкараксэ они нередко впадали в короткое забытье, уходя в него от царапающего самые кости холода. Главное правило было — не опускаться в такие моменты на снег. Сон умел убивать. Это нолдор узнали довольно быстро. — О снах, — почему-то честно призналась она и сама себя за это обругала. Объясняться не хотелось. Хотя Ириссэ на миг подумала, что Финьо бы смог понять… — Вот что снится тебе здесь, — она отстранилась и обвела ледяную пустошь рукой, — многие говорят, что вообще не видят снов. Другие — видят Алквалондэ. В отдалении пронзительно завыл ветер. Приближалась снежная буря. Надо возвращаться и доложить обстановку отцу. Финьо помрачнел лицом, пристально всмотрелся в глаза сестры, но ничего там не нашел. Ириссэ была готова. — Мне снится Валинор. Наши обеды на террасе. Мамины кувшины с прохладным соком и свежие лимоны, сорванные с деревьев. Твои детские проделки на пару с Аракано. Наши походы и беседы с Майтимо, с Айканаро… Он не договорил. Покрепче схватился за лук и посмотрел в пустое небо. Звёзды Варды уже давно не указывали им дорогу. Ириссэ тоже подняла глаза. — Мы все безнадежно запутались, — она больше почувствовала, чем услышала, слова брата. И молча кивнула. Им пора было возвращаться, но брат с сестрой сидели не шевелясь и смотрели туда, где расстилалось бесконечное полотно. Цвета одеяний их единственного настоящего Врага.       

***

       Он привык к постоянной боли быстро. Его тело было достаточно сильным, чтобы выдержать многое. Так Нельяфинвэ не считал, и не молил Валар о снисхождении или прощении, когда слуги Моргота отпирали двери его темницы и брались за свои чудовищные инструменты. Крики удавалось сдерживать только первое время. Позже Майтимо уже не осознавал, что начинал кричать. Крупицы остававшихся у него сил уходили на то, чтобы закрыть сознание. Майрон, как сам называл себя высокий майа с огненными волосами и золотыми глазами, каждый раз лукаво вспыхивающими в темноте крепости, был мастером в том, чтобы вскрывать чужие умы. Поэтому к высокому во всех смыслах пленнику наведывался регулярно, задавшись целью расколоть Нельяфинвэ для своего господина. — Всё ещё на что-то надеешься, Таурон? — устало усмехнулся Маэдрос, как его звали теперь на этих землях, и скривил разбитые запёкшиеся губы. — Я целеустремлёнен, сын Феанора. И у меня много времени. Ведь твои братья отказались от нашего предложения. Этими новостями они хотели сломить его. Думали, что Майтимо в отчаянии сдастся пыткам и откроет разум. Или же рассчитывали, что обозлится на предательство и расскажет всё Врагу добровольно. Только просчитались, ведь всё, что сказал Нельяфинвэ, услышав это, было: — Слава Эру. Он не сомневался, что это решение дорого далось Малакурэ; что оставшемуся за старшего пришлось до хрипоты спорить с младшими, возможно даже — защищаться от обезумевшего Келегорма и скорого на жестокий гнев Карнистира. Но разум оказался сильнее чувств. И Майтимо был этому рад. И всё же Майрон отказывался так просто сдаваться, раз за разом прикладывая закованную в латную перчатку ладонь к обоженному лбу старшего сына Феанора. Три золотых глаза с волчьими зрачками, которые он уже продолжительное время видел лишь одним собственным, вспыхивали прямо перед лицом, но плотный занавес сознания успевал захлопнуться. Великолепный ударял по нему не собственными руками — волчьими лапами; обжигал мрачным наречием и показывал такие мерзостные видения, что Нельяфинвэ тошнило бы, если бы было чем. Но самым страшным были не эти видения. Холодный пот на спине пленника выступал тогда, когда приходило время иллюзий, которые Майрон напускал с искусством, достойным ученика валы Лориена, коим никогда не являлся. В этих иллюзиях-снах у Майтимо не было истощенного тела с выпирающими страшными пиками рёбер и сломанными костями, которые он перестал считать; не было поредевших и потускневших волос, в которых даже не пытались скрыться седые пряди; не было лица, которое сам он давно не видел, но знал, что левый глаз пересекает намертво припечатанный свернувшейся кровью шрам от ятаганом одного из слуг самого Великолепного; что на спине, прислоненной сейчас к ледяным камням крепости, нет живого места от ударов раскаленными цепями и кнутами. В этих снах было всё. Наверняка Моргот многое рассказал своему слуге о том, как текла жизнь в благословенном крае. Поэтому отец, выходя из кузницы, трепал по волосам ещё юного Атаринкэ и обращался с поручениями к самому Майтимо. Поэтому они с братьями нередко заходились в жарком споре на пустом месте, но потом пальцы Малакурэ ударяли по струнам, а Туркафинвэ приносил откуда-то кувшин с прохладным вином, и Нельо, расположившийся в углу, наблюдал за тем, как забывались обиды и расцветали улыбки. Громче всех смеялись оба Амбаруссар — неистово тряслись их рыжие головы: одна светлее и другая — чуть темнее. Он выезжал на охоту с Финдекано и раз за разом проигрывал тому в ловкости владением луком, но с лёгкостью обходя в науках и мастерстве слова. Залитые серебристо-золотистым светом Древ леса благословенного края надёжно скрывали двух друзей от чересчур пристальных взглядом отцов. Вначале отличить сон от яви было соблазнительно сложно. Но потом Майтимо понял: мастер лжи ткал ту несовершенно, по обрывочным словам, брошенным его собственным господином. Привычка же закрывать свой разум появилась у Нельяфинвэ задолго до того, как всё началось. Ведь, помимо отцовских тайн, остававшихся за закрытыми дверями Первого дома, у него были и свои собственные. Гортхауру доставались только тени, но он действительно был терпелив достаточно, чтобы за много лет приоткрыть стальную завесу разума, чередуя сладкую ложь со страшными картинами кровавой расправы и реальной болью. Острый металл перчатки вспорол уже почти заживший рубец, пустив кровь и окропив ею сухие губы Майтимо, исказившиеся немым криком. Другие пальцы ухватили за виски, сжали, впиваясь наконечниками пальцев в плоть и фиксируя успех своего обладателя. — Что это? В приоткрывшуюся щель Майрон увидел отнюдь не создание сильмариллов, которое так не давало ученику Аулэ покоя, или другие секреты работы великого мастера. В ней мелькнул подол белого, расшитого серебром платья, собранная на скорую руку тёмная коса и быстрые ноги. Дальше Нельяфинвэ уже ничего не помнил. Просто потерял сознание. Майрон убрал руку, отряхнул перчатку от крови и посмотрел на распростёртого у себя в ногах пленнике. Такого поворота майа и помыслить себе не мог, но уже представлял, как обернёт выловленную крупицу в свою пользу. И делать это следовало быстро. Гортхаур наврал — время поджимало. Недовольный молчанием пленного Верховного короля нолдор и возросшей активностью его братьев, не собиравшихся вызволять старшего, но активно укрепляющих лагерь на берегу Митрима, Моргот повелел в назидание последним подвесить узника на пике Тангородрима.       

***

       Её образ был размыт — память сама услужливо дорисовывала черты озорного лица с яркими глазами и растягивающимися в частых улыбках обкусанными губами. Нижнюю она нередко теребила верхними зубками, когда задумывалась о чем-либо или настороженно всматривалась в лесную чащу, привставая на стременах от нетерпения. — Нельо? Они редко оставались наедине. Сам Маэдрос мог вспомнить лишь несколько раз, когда шумные братья и Финдекано с Аракано и третьедомовцами не оказывалось поблизости. Они толком не говорили — и, видит Эру, что Ириссэ пыталась с ним заговорить, хоть и робела первое время, оказываясь поблизости от внушительного фигурой и характером старшего сына Феанора. Майтимо уходил от её разговоров сам, уже тогда ощущая то, что не должен был. К кому угодно, но не к сестре его лучшего и самого верного друга; не к полу-кузине с серебристым смехом и такими же серебряными украшениями, тогда как большая часть нолдор предпочитали золото. Теперь всё это было неважно. Ведь Ириссэ была прямо здесь — прямо под его руками. Смотрела сначала растерянно, но он быстро почувствовал, как горячие маленькие, но сильные и уверенные руки скользнули по его мышцам, добрались до шеи и склонили ниже, навстречу, а губы вновь выдохнули его имя, но уже совершенно иначе — хитро и жарко: — Нельо. Я ждала. Я так тебя ждала. Поцелуй меня. Слова убедительнее любого приказа и сильнее любой клятвы. Выточенные словно из мрамора пальцы в его огненных волосах; её собственные — чёрное покрывало, опутавшее кольцами белоснежные цветы и зелёные мха, которыми устилались тенистые склоны Амана, где их никто не слышал и не видел. Ириссэ повелительно склонила его голову ещё ниже, надавив требовательными ладонями на шею. Шептала что-то совершенно восхитительное и искаженное прямо в острое ухо, прежде, чем Маэдрос закрыл ей рот так, как этого не делают с собственными кузинами. Дальше он понимал всё происходящее лишь отрывистыми картинами и обостренными чувствами до предела, раскаленной лавой стёкшими в область бедёр. И возразить им было нечего. Влажные губы. Тепло девичьего тела под ним, по которому он так отчаянно скучал в сырых и холодных застенках своей камеры. Подтянутые и тренированные бёдра охотницы и наездницы, послушно распахнувшиеся под его руками. Сбившаяся вверх по талии белая туника и развязанные корсаж, поддерживающий полную грудь. Они перекатились по мху и цветами, и Ириссэ оказалась сверху, восседая на нём так же гордо и уверенно, как делала это на лошади. Она перекинула волосы через плечо и склонилась над Майтимо, пока его ладони скользили по её талии и спине, стягивая тунику и корсаж окончательно. — Нравится, кузен? Скажи мне. — Ты ведь сама знаешь ответ на свой вопрос. Она заливисто рассмеялась, запрокинув голову, а её высвобожденная из плена одежды грудь затряслась в такт. — О, я его прекрасно знаю. И даже чувствую. А как давно это всё чувствуешь ты? Я ведь младшая сестра твоего лучшего друга, а ты готов меня опорочить прямо здесь и сейчас. Что скажет лорд Феанаро, увидев в твоих объятиях дочь так ненавистного ему пол-брата? Разве не то, что я обманом соблазнила и исказила тебя? Вступишься ли ты за меня? Признаешься ли, что это искажение жило в тебе самом с того самого момента, когда я стала считаться взрослой нолдиэ? — Ирэт. Майтимо приподнялся на локтях и ухватил её за талию. Вновь поцеловал, борясь с желанием намотать длинные чёрные волосы на руку и потянуть назад, чтобы охотница выгнулась на нём сильнее, ярче… Она прошептала ему прямо в рот: — Не сдерживай свой огонь. И высоко простонала, когда Маэдрос сильной хваткой оттянул её голову и впился губами в подставленную шею невыносимой и дерзкой дочери Нолофинвэ, которая продолжала говорить, прерываясь на вскрики и царапаясь, словно дикая кошка: — Ты ведь представлял, что скажет мой отец, если узнает? Тебе ведь доставляла удовольствие мысль о его унижении? Подумать только: родная дочь влюбилась в члена Первого дома. — Замолчи, Ирэт. Он оторвался от её горла, выпустил волосы и обхватил прекрасное лицо обеими ладонями, в которых нолдиэ буквально утонула. Но не устрашилась и заговорила тем глубоким и тягучим голосом, который так резко контрастировал с её звонкими окликами на охоте. Так Ириссэ научилась говорить лишь недавно; лишь когда поняла, что ей не нужно петь сложные песни и заколдовывать голосом, чтобы заставить собеседника противоположного пола внимать ей со всем участием. — Но ты ведь можешь быть честным, Нельо. И быть со мной. Всегда, — её руки накрыли его собственные. — Только ты и я. Никакой клятвы, никаких обид. Только откройся мне. Я ведь не прошу от тебя много. Я хочу быть с тобой. Но твои тайны и молчание… Майтимо не понял, в какой момент глаза напротив резко распахнулись, а пальцы кольнуло и обмочило чем-то горячим и вязким. Потом он опустил взгляд — кровь. Очень много крови, стекающей из проткнутого стрелой белоснежного горла, ещё хранящего следы его поцелуев. Красное оперение и острейший наконечник, прошедший насквозь через мягкую плоть. Майтимо не мог не узнать работу, которую умел выполнить и сам — Первый дом. Ириссэ рухнула в его руки, захлёбываясь в крови и безнадёжно пытаясь зажать рану. Она смотрела на него отчаянно; с немым вопросом «за что?» в распахнутых от ужаса скорой смерти глазах. Её дрожащая рука схватила Майтимо за одежды с невероятной для создания, из которого толчок за толчком выходила жизнь, силой и дёрнула вниз, скрепя ногтями по красному шёлку. — Помоги мне. Помоги!       

***

       Сюжеты менялись. Ириссэ отдавалась ему, отвергала и умирала, раз за разом прося открыться ей, забрать часть боли, спасти и вернуть. Майтимо признавал мастерство Гортхаура: это было хуже многих пыток, которым его подвергали. Слуги Моргота хорошо умели мучить тело, но только один из них — само фэа. Каждый раз он балансировал на грани. Чем дольше смотрел, тем больше верил и не верил одновременно; ненавидел Тёмного майа и мечтал прекратить эти издевательства — и хотел ещё хоть миг посмотреть на сладкий морок, который голосом Ириссэ шептал о том, что любит. В реальности у Маэдроса были лишь темница и крысы-соседи, которые не стеснялись рвать его плоть своими острыми гнилыми зубами, стоило ему только провалиться на мгновение в небытиё. Белой деве не было места в чёрной темноте Ангбанда и его воспалённом сознании. Она сама осталась в Амане и наверняка перебрала не одно ругательство на квенья в адрес Туркафинвэ и Атаринкэ. Майтимо не сомневался, что и ему досталось пару слов, но вряд ли Ириссэ уделила больше внимания старшему из феанорингов, даже если и танцевала с ним на празднике, и обрабатывала раны и даже спасла жизнь. Но Белая дева в его кошмарах-иллюзиях сбрасывала с себя белое и укрывалась только чёрными волосами, прося и умоляя. Делая всё то, что гордая до отчаяния дочь своего отца никогда бы не позволила себе сделать, даже расставаясь с жизнью. Маэдрос знал, что в скором времени его должны были перевести куда-то из темницы, в которой он находился. Со временем он разобрал тёмное наречие и научился его понимать, ловя каждую крупицу разговоров морготовых услуг и орков. Знал старший феаноринг и то, что Майрон, теперь навещавший его реже, но сладостно глумившийся над искажёнными страстями Верховного короля нолдор, отчего-то торопится. Чтобы не сойти с ума, Майтимо повторял слова клятвы. Тихо и почти только себе под нос, ведь содранное от риков горло и севший из-за истощения голос большего не позволяли. Отец. Сильмариллы. Братья. Отец. Сильмариллы. Братья. Её имя он не произносил нарочно, и своим почти слепым сопротивлением невероятно злил Гортхаура, изобретательность которого в плетении иллюзий не знала границ. Майтимо гнал белоснежный обнажённый образ от себя прочь: стаскивал с себя и отшвыривал; оставлял истекать кровью и вырывал руку из стёртых луком пальцев, которые отчаянно пытались удержать. Отец. Сильмариллы. Братья. Отец. Сильмариллы. Братья. Враг. И он, проигравший и пленённый, победил в самую первую ночь на вершине Тангородрима, где сильные ветры безжалостно трепали его исхудавшее тело, а волосы реяли как рваный алый стяг Первого дома. Она не пришла. И снов-иллюзий Майтимо с тех пор не видел. Была лишь вязкая безысходность и слова клятвы, слетавшие с испещрённых ранами и едва шевелящихся губ. Отец. Сильмариллы. Братья. Отец. Сильмариллы. Братья. Враг.