1. Пожалуйста, помни обо мне

Он не протягивал к ней руку. Не млел от красоты. Он не задыхался от воспоминаний о первой ночи, о разговорах с душой нараспашку. Да и о чём это он? Она здесь вовсе не стояла. «Никакой Лу и не было. Никогда не существовало». Упоительно привычная мантра. Упоительно мерзкая, лживая, завёрнутая в сотни уродливых обёрток. Сугуру без раздумий променял бы её на распирающую грудь и перемалывающую в ошмётки «могу ли я остаться?»... Но он слишком много думал. Слишком усердно настаивал смердящую отчаянием, страхом и неуверенностью в себе ненависть. — Грязные обезьяны... Как жаль, что ещё бесконечно далёк тот день, когда мне не понадобится собирать с них проклятия и деньги! — напыщенно театральничал Гето, демонстративно сбрызгивая ткань одежды антисептиком после визита очередного «клиента», желающего «изгнать злого духа». Он старался почаще озвучивать это — чтобы глубже уверовать, чтобы не сбиться с пути, не вспоминать безжизненные тела отца и матери, не вспоминать лучистый смех Сатору, не вспоминать... — Кен, ты скоро? Меня уже утомил пафосный вид этой шарлатаньей дыры... Слегка в нос, нежно-пьяный голос, а за ним — тихий и добрый смешок. Что бы Гето себе ни говорил, как бы ни прятал прежнего себя за неумелыми саторуподобными кривляниями, но Лу была. Лу существовала. Назло всему, во что он хотел глубже уверовать. — Я хочу немного пофоткать — для моей девушки и предков, — суетливо доставая фотоаппарат, ответил Кен и утёр пот со лба. — Им понравится такая красотища. Колонны просто изумительны!.. — Да херня безвкусная, типа под дорический или тосканский ордер¹. Хотя всё остальное с элементами европейского и азиатского стилей — мешанина убогая. — Чего это у тебя сегодня какое-то нетипичное занудство прорезалось? И господин Гето никакой не шарлатан! Он реально изгнал злого духа, который бессонницей меня мучил. — Ладно-ладно, пусть так. Фоткай скорее и пошли поедим куда-нибудь. Радостный паренёк умчался в сторону правого малого портика в антах², размахивая фотоаппаратом, дабы не упустить ни сантиметра местных нарочитых красот. «Ей, наверное, здесь лишь природа и нравится, — подумал Сугуру, — малышка Лу терпеть не может всё фальшивое и напускное». Он силился подавить в себе дискомфортное чувство неловкости из-за «убогой мешанины» своего храма. «Великий Гето не обязан стыдиться перед какой-то человеческой мартышкой». За «мартышку» ему тоже стало стыдно. Сиявший вокруг зеленоглазый май вдруг сделался печальным и душным. Совсем как год назад. Лу стояла у перил, лениво вжимаясь лопатками в массивную колонну, и по привычке глазела вдаль с неначатой сигаретой во рту. Слишком сосредоточенная, погружённая в себя, она не заметила Сугуру. Даже когда тот спрятался за ближайшей ко входу колонной и уставился на неё, словно вор, желающий украсть осколок утраченного будущего, которое никогда-никогда больше не станет ему принадлежать. Застенчивый мазок солнца по веснушчатой щеке. Затем ещё. Бесстыдный луч поцеловал исцарапанные загорелые ноги. Сугуру до дрожи хотел быть этим лучом — ничтожно, мелко, недостойно, сладко. Сладко, сладко, сладко! Он прежде не видел Лу с распущенными волосами и элегантно собранными с висков прядями, заколотыми на затылке. От новизны защекотало под пересохшим языком. Только от новизны? Лиф короткого пудрового платья был натянут со свойственным Лу небрежным пофигизмом: из-под него виднелась узенькая тёмная дуга ареолы соска. Сугуру вообразил, как выкалывает себе глаза за пошлую наглость жалкого подглядывания, но в то же время — как разнузданно обнажает грудь Лу и самозабвенно ласкает её ртом. Чиркнуло колёсико зажигалки, в воздухе разлился удушливый сигаретный дым. Безотчётно вытянув подрагивающую руку, Сугуру неслышно, неприметно — как одни лишь маги умеют — приблизился к Лу со спины, мысленно повторяя словно в бреду: «Ты одна из этих грязных, вонючих обезьян. Я не скучаю по тебе, не перечитываю твои письма». Достигнув цели, он с жаждой ухватился за блестящую чёрную прядь и трепетно поцеловал. «Вот чем отныне будут мои чувства? Никчёмным поклонением былому, нерастраченной похотью и вульгарным преследованием? Прекрати. Не смей так опускаться!» — приказал он себе и успел испариться с места преступления до того, как Лу обернулась, наконец ощутив чьё-то присутствие.

***

Безделье за просмотром любимых комедий с Челентано³, из еды — целый день спагетти с грибами и два ведёрка арбузного мороженого, но самое главное — флисовые «жирные» штаны. «Жирными» их прозвали, потому что мягкая резинка не давила на набитый живот, и в этих парусах можно было спокойно предаваться меланхоличному обжорству и безделью. Весной Лу окончила школу и отпраздновала восемнадцатилетие, радуясь, что не придётся терпеть японское образование ещё один год⁴. Родители поддержали её решение не поступать в местный университет: «Поработаю годик или два здесь, а в универ поступлю дома. Бабуля с дедулей обрадуются моему возвращанию во Флоренцию», — поведала она о своих планах на будущее. Как только прошла суета с экзаменами и выпуском из школы, Лу закрылась дома на целый месяц, вливая в себя тонны сериалов, аниме и голливудских кинофраншиз. Иногда Кену, школьному другу, удавалось вытащить её погулять на весенние праздники или поволонтёрить в приюте для животных, но большую часть времени Лу отдавала, как она это называла, «моральному разложению и терапевтическому перееданию». Вчерашняя поездка в странный храм к недоцелителю от злых духов изрядно измотала Лу, привыкшую сидеть дома. Или... В дверь открытого балкона ворвался горько-сладкий майский ветер. Лу флегматично посмотрела на розовое молочное дно пустого ведёрка. Врать себе бессмысленно. «Я не от школы устала, не от экзаменов, не от Японии и не от людей. Я уже давно устала. С тех пор, как Сугуру пропал». Быть честной прежде всего с самой собой — идеал, к которому Лу старалась стремиться, даже если было трудно, больно и гадко. Она не собиралась жалеть себя или закрываться от мира. Но день за днём вставать с кровати становилось тяжелее. Особенно после Рождества: тогда она оставила последнее письмо внутри качелей из шины, в котором поздравила Сугуру с праздниками, после чего окончательно забросила попытки связаться. Мысль о необратимости их разлуки обрушилась на Лу, подобно снегу. Снег. Снег падал безмятежно и тихо. Укрывал токийские улицы серебром, заставляя ожидать рождественского чуда. Снег — это волшебные пушистые пряди на изящном затылке. Почему-то от созерцания этого затылка на душе становилось светлее. С чего вдруг? Молодцеватый поворот, капризный выдох. Усевшись на припорошенную скамью, Сатору поставил рядом битком набитый мелочёвкой и ерундой пакет, затем вытянул длиннющие ноги. Да, это же Сатору! Ну точно он! Как на тех фотографиях в телефоне. Застыв в нерешительности, Лу безмолвно разглядывала знакомую фигуру, воскрешая в памяти образ, который складывали слова Сугуру, но этот образ резался об острые края настоящего Сатору. На красивом лице, подобно крохотным галактикам, вспыхивала и умирала самодовольная ухмылочка, тянулась от уха до уха, будто желала приподнять всего Сатору — встряхнуть понурые плечи, потянуть за них к чёрному небу. «Вроде бы всё тот же пирожочек с тех забавных фоток, но какой-то... лживый, печальный, потерянный. Сатору — ну чистейший "Hunting High and Low"⁵: вот ставишь ты дебютную пластинку a-ha ради пресловутой "Take on me", чтобы мечтательно повертеть жопой и обмануться лёгкостью, а под конец на тебя вдруг падает бомба из заупокойных нот "Here I Stand and Face the Rain", чтобы рассказать историю об утраченной любви... Вот и он такой — смазливо-хохотливенький фасад, за которым удобно спрятать что угодно». Может, она просто драматизирует и выдумала это? Как выдумала и свою надежду что-то изменить дурацкими клочками бумажек внутри качелей из шины. С её губ не сорвалось ни единого «привет, а ты Сатору?», ноги не сделали и шага вперёд. Упущенная возможность? Горькое осознание. Вернувшись домой, она написала Сугуру последнее письмо. Лу видела — письма с мая по конец ноября прошлого года исчезли, но ответа на них не последовало, а более поздние конверты остались нетронутыми. «Решил, что нам не по пути, — заключила она тогда. — Что ж, видимо, ему слишком тяжело и не до отношений. И всё же я не стану изводить себя тем, что дело во мне, это глупо, ведь очевидно, что я нравилась Сугуру». Но глядя в сторону открытого балкона, Лу думала только о том, что, если вдруг где-то и встретит Сугуру, то по иронии в первую очередь спросит, не сделала ли она что-то плохое. Даже если сама так не считает. Навязанная жизнью в Японии привычка — всегда винить себя и никому не мешать. Лу ненавидела это всей душой, но вынуждена была играть по принятым обществом правилам. Забренчал валяющийся в ногах мобильник. Лу сползла с дивана, прихватила с собой трубку и отправилась на кухню. — О, бабуль, добрый вечер!.. В смысле, доброе утро. — Она засмеялась. Рафаэлла и Умберто, бабушка и дедушка Лу по матери, с апреля уговаривали внучку прилететь навестить их в деревне, но даже рассказы о том, как благоухают розовые сады и как прекрасны холмы цветущих маков, не могли заставить её погостить в родных краях. Сегодня был особенный случай: Рафаэлла решила разменять последний козырь в переговорах с Лу. — Луизита, ты же помнишь Лоренцо? Сына синьоры Ардженто? Как она могла не помнить? Это же чёртов Лори Ардженто! Кудрявый бес с хитрым прищуром янтарных глаз. Она так вздыхала по этим глазам будучи девятилетней девчушкой! А чего вздыхала? Хрен уже поймёшь. В мелком Лори не было ничего особенного, разве что настырность, которая и привлекла внимание Лу: он без стеснения давал оценку чужой внешности, ходил весь такой важный в драных летних шортах, стуча длинным сукóм по земле, и во время игр в догонялки бесстыже валил девчонок на землю. Обыкновенный детский животный интерес, тяга к диковатости и силе — к тому, чего на самом деле на себе испытать не хочется, но дать этому оценку не хватает жизненного опыта. И когда насмотренность мыльными операми достигла в крови Лу достаточной концентрации, она наконец обрела смелость, чтобы заявить Лоренцо о своих чувствах. Открытая, уязвимая, в облачке вечерней мошкары, она почёсывала загорелую грязную ножку и вопрошающе глядела на своего Давида⁶. Но тот лишь потрепал каштановую с рыжиной макушку, сморщил веснушчатый нос и деловито произнёс: «Знаешь, Лу, личико у тебя среднее и волосы вечно пыльные... А ещё сисек нет. Батя говорит, что сиськи в женщине — самое главное, а у тебя их вообще нет и не факт, что потом появятся». Лори, разумеется, получил кулаком в нос, был разлюблен и предан анафеме, не меньше. Да и вообще, не такой уж он оказался симпатичный, как сперва казалось. Потом ещё и запрыщавил страшно. Гадость. Как же в детстве всё было наивно, смешно и просто! Просто и понятно. Не то что сейчас... Последний раз Лу увидела сорванца Лори, когда на Золотую неделю⁷ прилетела из Японии к родне. Ей только что исполнилось пятнадцать, внутренняя борьба за прошлую и нынешнюю себя разрывала на части, а связь с Италией превратилась в зыбкую ниточку. Первый любимый мальчик в глазах Лу не стал красивее или загадочнее, а вот на странность мягким и обходительным — да. Лори превратился в жилистую, манерно-сутуловатую дылду с извечно застывшей на губах снисходительной полуулыбкой. Зато шутил, как и прежде — нахально и остроумно. Они говорили неловко и мало, но тепло, позабыв ребяческие обиды. С тех пор Лу ничего о нём не слышала, но моментально почувствовала в тоне бабушки своднические нотки, когда та упомянула Лоренцо в телефонном разговоре. — Помню, конечно, этого жабёныша, — с добрым смешком ответила Лу, сортируя по мусорным пакетам упаковки от мороженного и пищевые отходы. — Скажешь тоже, вреднючка! Видела б, какой красивущий вырос, попридержала бы за зубами своего «жабёныша»... — Ба, ну давай без сватовства. Мне и Джуна пока хватило, спасибо. — Не все мальчики на свете уроды, как этот Джун, Луизита, не впадай ты в уныние из-за него. Уж было бы из-за чего! Из-за говна какого-то... — Рафаэлла вдруг откашлялась, выдержала короткую паузу и продолжила: — В общем, Лоренцо сказал, что на рождественских каникулах хочет слетать в Японию. Страну посмотреть, тебя навестить... — Ага, после этого мы вернёмся домой, поженимся, обзаведёмся виноградниками, двадцатью кошками и десятью детьми, — вошла в раж Лу. — Но ты же любишь животных... — А Лори к которым из них относится? — Лу театрально подпёрла подбородок большим пальцем. — Вот хулиганка мелкая! Бабушка захохотала в трубку, и на сердце Лу стало тепло-претепло. — Ладно, пусть прилетает. До Рождества ещё полгода, успею морально подготовиться. Да и вообще-то... неплохо бы увидеть здесь кого-то из своих. Иногда начинает казаться, что я забываю итальянский. — Не грусти, моя птичка, всё будет хорошо. И помни, что мы с дедом всегда тебя ждём. В этом году будем наливать тебе по вечерам домашнее вино, раз ты уже большая девочка. — Споите меня с дедулей и продадите на соседнюю ферму? — А то ж! — Только за очень дорого тогда продайте. — Да тут ни у кого таких денег не сыщется! Лу засмеялась и утёрла горячую слезу. — Постараюсь летом к вам нагрянуть, — нежно проговорила она, сильнее вжавшись щекой в раскладушку. — Целую, ба, пока! Длинный выдох. Под опущенными веками заискрили пылинки. Май ворвался к ней через окно, чтобы приласкать душным ветром. Чтобы крепко процеловать каждый пальчик. «У Лори нет таких широких плеч, бабуль, нет красивой дурацкой чёлки, нет мягчайшего, как дорогой велюр, голоса... У Лори нет той застенчивой нежности, той тоски, того же ядовито-остроумного презрения! Лори просто не то. Не тот. И впрямь же, ба, наверное, разумно ни в кого не влюбляться. Но я не хочу в это верить. И лгать себе — не хочу».

***

Как он должен расценивать странные явления последнего месяца? Можно было бы наречь их большой пирушкой, если бы не несколько «но». Во-первых, всё слишком уж легко. Невесть откуда взявшиеся проклятые духи со странной энергией наплодились в Токио, как муравьи. Изгонять их не получалось, но ему ведь это и не нужно: пополняй свою армию безлимитными солдатиками и дело в шляпе. И здесь вторая проблема — солдатики из них никчёмные. Подчинить можно было исключительно неагрессивные экземпляры, боевые же напротив — только изгнать. Да, все поглощённые духи обладали уникальными свойствами, которые можно было использовать, чтобы выводить из строя не-магов, но для боя они совершенно не годились. Нечестно. Обидно. В-третьих, что это за чертовщина? Духи неизвестного происхождения, в огромном количестве. Должна быть причина, источник. Сугуру не обманывался и осторожно полагал, что у дармовой силы может быть неприятная цена. В лучшем случае это просто точечный всплеск, и скоро прóклятая «чёрная пятница» закончится. Но сильнее вопросов и сомнений было любопытство — позабытое чувство настоящей жизни, к которой он хоть как-то причастен. Потому что даже отвергнув колледж, друзей и старые идеалы, Сугуру не получил главного — заветного ощущения нужности. Словно он по-прежнему был выброшен на обочину значимых событий, только теперь ковырялся в собственной песочнице, как будто эта возня была хоть кому-то важна. Он беспощадно душил, убивал эти чувства, клеймил их «никчёмной ложью». Великого Гето никто не оставлял — он сам ушёл; это ему не нужны глупые маги из глупого магического колледжа. Мысли, мысли — как надоедливые мухи в зной. Отключить бы хоть ненадолго голову! Однажды станет легче: ни сомнений, ни тоски, ни чувства вины. Однажды станет проще убивать, проще ненавидеть. Однажды... — Г-г-г-осподин Г-г-ето, — раздалось за спиной знакомое сбивчивое бормотание. — О, Наруто, — насмешливо обратился Сугуру к внезапному визитёру, — приветики! Тот, кто дал Иоши такое прозвище, должно быть, обдолбался вместе с ним в его грязной халупе всей доступной наркотой, думал Сугуру, глядя на своего информатора. Чёрт его знает, кто начал это первым, но паренёк стал Наруто исключительно потому, что с юности жёг пергидролью волосы и набил на предплечье тату с укуренной лисой. Не самый приятный в общении тип, но он и не для удовольствия нужен. Несмотря на то, что Иоши был наркоманом и «отвратительной грязной макакой», он мог видеть проклятия и по роду деятельности знал уйму скверных мест, кишащих злыми духами. Вдобавок весьма неплохо умел следить за кем угодно, не вызывая подозрений. — Не томи уже, что ты раскопал? — М-м-есяц назад в колледж приезжала какая-то африканская п-п-ровидица. К-к-учу народа собрали: видимо, что-то важное. — Метасèбия из Эфиопии? — Да хрен его з-з-нает! Негритосы, по мне, все на одно л-л-ицо. — Иоши гоготнул, обнажив жёлтые, как яичная лапша, зубы. — Какая неприятность, да? — преодолевая отвращение к узколобости собеседника, сыронизировал Сугуру, но всё-таки продолжил: — Ты выяснил хоть что-то о пророчестве, которое она привезла? — Да я толком... Сугуру с напыщенной резкостью обхватил Иоши за плечо, и его тон сделался угрожающе елейным и наигранным: — Привезённое пророчество очень важно, мой дорогой Наруто. Этой даме около тысячи лет, она не ездит по миру из-за пустяков. Так что услади мои ушки и скажи то, что я хочу услышать. — Б-б-б-оюсь я обосрался, господин Гето, — трусовато заговорил Иоши, — и об этом п-п-ророчестве ничего не выяснил: там конспирацию навели будь здоров! А я простой не-маг, меня бы обнаружили, проберись я на т-т-ерриторию колледжа. «Бесполезная обезьяна...» — подумал Сугуру и отпустил трясущегося от страха информатора. — Но ты здесь, не так ли? Значит... — Ага, я не с пустыми руками! — облегчённо проголосил Иоши. — Н-н-е знаю, имеет ли п-п-ророчество к этому отношение, но недавно в Нихондзуцуми началась какая-то движуха: чуваки из к-к-оледжа что-то охраняют в одном из кварталов. Даже белобрысик Годжо туда приезжал. Маска Великого Гето разгладилась на лице Сугуру. В имени лучшего друга робко улыбалась и выжидательно трясла ногой под мостом его светлая, смешная юность. Проводив информатора до выхода, Сугуру уставился в окно — в лицо печальному маю. Сатору — его неизбежное проклятие. Сатору – извечное напоминание о том, кем он когда-то был. «Интересно, как у него дела? Одиноко ли ему? И вместе с Кендис ли он? Хах, Кендис, которая "не его типаж"... Он сейчас, разумеется, разверещался бы, что между ними никогда ничего не было! Вешал мне вечно лапшу на уши. Уж я-то как никто знал, что в окружении Сатору лишь Кендис и была "его типаж"...» Воспоминания бесцеремонно подхватили Сугуру и утащили в минувшее лето. В феврале 2007-го отец Кендис Джонс, маг второго уровня, погиб на миссии почти сразу же после того, как переехал с женой и шестнадцатилетней дочерью из Штатов. Его смерть очевидно была просчётом руководства. Как и полагается в подобных случаях, колледж выплачивал его семье временное пособие, которое обычно приходила забирать из бухгалтерии госпожа Джонс. Но не в тот июньский день. «Насколько нужно было потерять башку, чтобы при парнях назвать "милой мордашкой" девчонку, которую только что увидел? — спрашивал он призрачного Сатору, наблюдая за игрой солнечного света на балюстраде храмового балкона. — Этот балда никогда публично никем не восхищался, максимум нёс пошлую чушь про моделек нижнего белья, но тогда его просто-таки понесло!» — Кендис — как конфеты, верно? Кендис... Сладко звучит! Я люблю сладкое, Кендис, — не унимался Сатору, вальяжно кривляясь. Сугуру заметил, как «милая мордашка» постепенно превращалась в морду разъярённой гарпии. Кендис вплотную подошла к Сатору, привстала на носочки и стащила с него очки — годжову выпендрёжную брендовую гордость! — Допрыгался, длинный, теперь они мои, — победно произнесла она после того, как нацепила на нос свой трофей. Развернулась и зашагала обратно к подруге, которая показывала ей колледж. — Ну ты чего, конфетка? Это мои любимые, верни! Жалкое зрелище. Ответом ему был лишь пресловутый американский средний палец. «Этот полуфабрикат ещё бы крикнул ей вслед что-то типа "да ты вообще знаешь, кто я?!", точно получил бы в её глазах звание дегенерата особого уровня!» — подумал тогда Сугуру и впервые за долгое время ощутил желание искренне рассмеяться. Рассмеяться как прежде. Словно не было той весны, убившей Аманай. Словно не было мая, в который он потерял... «Сатору вечно прилипает как пиявка к тем, кто шлёт его на хрен или вступает с ним в бой. Наверное, он просто привык, что для токийских родственничков нужно быть золотым, успешным мальчиком с красивым личиком, чтобы на тебя хотя бы обратили внимание, не то чтобы даже любили... Сатору и меня бесил в начале первого курса, вот он и решил, что я идеальная кандидатура на роль лучшего друга. Болван! Ему Утахиме нравилась по этой же причине, несмотря на то, что он искренне считал её слабачкой... Пожалуй, то, что он втюрился в Кендис, закономерно: соблазнился силой духа и наглостью. Ну и, конечно, тем, что она ни на кого здесь непохожа! Прямолинейная, остроумная, весёлая, медововолосая и не носит под обтягивающими топами лифчиков, что для этого дурня чистейшая сладкая смерть». Сугуру видел, что поначалу Кендис увлеклась им, а не Годжо. Видел и искренне не понимал, почему. «В нас обоих слишком много тяжёлой, приземлённой печали и язвительности. — Думал Сугуру, болтая с ней на ступеньках о семье и о том, как в Японии тяжело адаптироваться. — Она же меня просто не вынесет! Да и Кендис совсем не... Нет, забудь, ничего не было, ничего не было этим грёбаным маем...» Сугуру старался следить за чистотой мыслей, но порой забывался и пускал в голову то, что хоронил и выжигал сотни раз. Он не признавался себе в проигрыше. Хорошо, что со стороны было не видно, какой он дурак. «Разумеется, выскакивающий, словно голый дрочер в плаще, Сатору, напевающий свои неуместные шутки, заставлял глаза Кендис закатываться колёсами водяной мельницы. По большей части она его просто игнорировала. Правда, со временем могла часами жаловаться, как мой чудо-друг её бесит. Влипли друг в друга по уши. Неудивительно, что однажды они как-то естественно сблизились и начали сосаться по углам, считая, что ну ни единая живая душа не в курсе их угловатых обжиманий!» Сатору не открывал Сугуру свои чувства к Кендис. Снова один. Снова выброшен за ненадобностью. Лучшие друзья и без того почти не проводили вместе время, и Сугуру становилось всё больнее от того, что Сатору вычеркнул его из своих успехов и личных переживаний. Он чувствовал, как на его глазах росло нечто прекрасное, важное, но ему не продали билет даже на последний ряд, не позволили стать частью происходящего. Что ж, зато оставалось больше времени на взращивание ненависти к себе и людям. В начале августа Сугуру заметил, что Сатору перестал говорить о Кендис, да и вместе их он больше не видел. При упоминании её имени Годжо молниеносно переводил тему или уносил ноги. В его речах остался только он сам, непоправимые успехи да великие планы. «Что ещё от него было ожидать? Сатору вряд ли способен на романтическую привязанность, даже если это что-то действительно значимое... Он и про дружескую-то почти забыл», — размышлял Гето под несмолкаемый щебет лучшего друга об очередной миссии. «Я точно знаю: такое не может пройти бесследно. Такое нельзя убить, даже если очень хочется... Вдруг у него хватило мозгов вернуть девчонку своей мечты?» «В отличие от меня», — не позволил себе добавить он. Ночью ему не спалось. Ночью не до грандиозных «злодейских схем». Минувшие пара дней выпотрошили Сугуру. Появление в храме Лу, расследование Сатору — слишком много за раз самого важного, безжалостно отброшенного: его не поглотить, не подчинить, ему можно лишь сдаться. Он как-нибудь потом пристыдит себя за то, что собирался сделать. Нет, лучше забудет. Или сделает вид, что этого не было. Гениально! Перед уходом Сугуру заглянул в спальню Мимико и Нанако, чтобы удостовериться, что девочкам стало лучше и они заснули. Позавчера обе сильно простыли из-за того, что долго гуляли под дождём, и порядком напугали новоиспечённого приёмного отца сильным кашлем. Прикрыв окно, чтобы в спальне не было сквозняка, он отправился в путь. Когда дорога привела его к выученной наизусть роковой развилке, воздух наградил Сугуру густыми ароматами пионов и глициний — теми самыми, неизменными. Небо затянуло дождевыми облаками. Наконец-то невысокая ограда палисадника. Наконец-то балкон с балюстрадой из синего стекла. Наконец-то её дом. Наконец-то! Наконец-то! Наконец... Ноги заплелись, и Сугуру обо что-то споткнулся. Злобно фыркнул, отряхнул хакама и посмотрел вниз. «Ну куда ж без тебя, старый бес! — выругался он на всё так же валяющегося кверху задом в луже садового гнома. Но затем мягко добавил с беспокойством: — Надеюсь, я не сломал его красный колпачок?..» Дух-транспортировщик поднял своего хозяина в воздух, и тот бесшумно прошёл через балкон в гостиную. Снова вор, снова вульгарный преследователь, ему не место в убежище юности, которую он выпачкал кровью. Но мебель, стены, цветочные горшки и фотографии животных — всё-всё в этом доме протягивало к Сугуру невидимые руки, чтобы обнять, убаюкать. Время здесь будто навсегда застыло где-то между откровенными разговорами, пьяными танцами и нежностью первого секса. Голова кругом. Снаружи уже вовсю бормотал дождь. Сугуру вгляделся в темноту: его Лу спала на диване в обнимку с мягкой игрушкой Тоторо, одетая в широченные флисовые штаны с крокодилами и жёлтую футболку. Подле дивана дремали её нелепые волосатые тапки. А из магнитолы на кофейном столике тихонько играли The Smiths. «Наши с тобой The Smiths!» Сугуру не включал музыку с тех пор, как отринул старые идеалы и стал преступником. Неслышно опустившись на пол рядом с диваном, он сглотнул болезненный ком в горле. Пялиться на спящую девчонку, как сталкер-маньяк, — нельзя. Касаться — пусть попридержит жадные, грязные ручонки. Всё, что он делает, — сплошная мерзость, оскорбление того, что между ними когда-то было. Вцепившись пальцами в колени, он склонил голову и зажмурился, удерживая в груди отчаянный вопль. Лу забавно всхрапнула, сильнее прижала к себе игрушку и засопела носом. Сугуру поднял голову, свёл к переносице брови и тихо засмеялся, накрыв ладонью рот. «Дала подзатыльник за надсадный пафос и дешёвую драмку, не иначе. Умница. Так мне и надо», — с нежностью подумал он. — Прости меня, малышка Лу, — прошептал Сугуру, невесомо касаясь костяшками пальцев её тёплой щёки, изрисованной красноватыми следами от налипших прядей. Так больно, так хорошо, так безопасно! Неутомимый Моррисси снова подпевал ему из магнитофона полным горечи и мольбы голосом:

«Что ж, мне интересно, Слышишь ли ты меня, когда спишь? Я хрипло плáчу: За что?..»⁸

Сугуру коснулся её угольных ресниц, откинул со лба чёлку.

«Мне интересно, Видишь ли ты меня, когда мы проходим мимо друг друга? Я наполовину мёртв... За что?.. Пожалуйста, помни обо мне, Пожалуйста, помни обо мне».

Убитый им на одну ночь Великий Гето, должно быть, потешается и плюётся от столь жалкого зрелища. Пусть он заткнётся! Пусть отпустит его к ней. Отпустит к прошлому себе. Хотя бы на ничтожный миг.

«Задыхаюсь, но каким-то образом всё ещё жив, Это жестокое последнее сопротивление всего, что есть во мне. Пожалуйста, помни обо мне».

Упав головой на край дивана, Сугуру давился безмолвными рыданиями. Потому что с Лу можно, потому что с Лу не стыдно. Потому что он так и не успел оплакать свою утраченную нормальность. — Пожалуйста, помни обо мне! Помни обо мне...

***

С рассветом Великий Гето вновь взял Сугуру в заложники, заставил отрицать всё, что он делал этой ночью в доме Лу. Рутина ненадолго отвлекла его, когда нужно было позаботиться о затемпературивших девочках, а после принять парочку человеко-бедолаг, чтобы избавить их от ничтожных проблемок и пополнить свою коллекцию духов. Замотался. Немного устал. Однако любопытства ко вчерашней информации Иоши не растерял. Нужно выяснить, чем занимался Сатору в Нихондзуцуми. Может, даже он сам туда заявится! Мало ли повезёт? Местечко, конечно, не самое приятное. Это не открыточный Токио с яркими вывесками, Роппонги, вереницами магазинов и цветущей сакурой. Преступность, нищета, притоны — то, чего не ожидаешь от туристической поездки в Японию. Зато в силу доступности жилья район пестрел иностранными студентами. Сугуру был согласен потерпеть вонь этой «обезьяньей дыры» ради дела. Добравшись до указанной Иоши точки, он обнаружил в куче тухлого мусора убитого мага от колледжа, охранявшего это место. «Какого?.. Что здесь произошло?» — недоумевал Сугуру, глядя на изуродованное безжизненное тело. Невесть откуда сочилась незнакомая энергия, будто бы из невидимой полости. — Сатору со своими Шестью глазами наверняка уже разгадал, что это за чертовщина, — завистливо пробубнил он себе под нос. В воздухе медленно начал растекаться удушливый туман. За спиной раздались отвратительные бульканья и хрипы. Неподалёку, у открытого люка, раскинулся личинкообразный проклятый дух с тёмно-фиолетовым желейным телом, покрытым слизью и нарывами. Он, казалось, вообще ни на что не реагировал — просто макал мерзкий отросток туловища в канализацию. «Голова тяжелеет и подступает тошнота... Дело в этом уродце? У него такая же странная проклятая энергия, что и у тех аномальных духов, которые мне попадались в апреле. Он как-то связан с невидимой полостью? Вряд ли, энергия другая. Поглотить его? Проще простого, он даже в бой не вступит. Вот только это очередной бесполезный в сражении экземпляр, коих у меня уже навалом. А-а-й, ладно! Много не мало. И проблем меньше». Без труда сконденсировав духа-личинку в плотную чёрную сферу, Сугуру смиренно прикрыл веки и проглотил очередную «тряпку, которой вытирали рвоту». «У любой силы есть цена», — напомнил он себе, преодолевая гадливость к собственному дару. Делать здесь больше нечего. У него не хватает магического инструментария, чтобы решить эту головоломку. Это значит?.. «Нужно как-то привлечь внимание Сатору. Разумеется, он со всей любезностью не станет посвящать меня в детали происходящего, зато его легко будет вывести на эмоции, и тогда... Даже сильнейший может потерять бдительность. Правда, придётся рискнуть высокоуровневым духом. Но чего не сделаешь ради лучшего друга!» — подумал Сугуру и на его губах проступила самодовольная ухмылка. Когда он возвращался обратно, поступило смс, что неподалёку от пригородной железнодорожной станции (той самой, с которой он возвращался из колледжа домой!), где-то рядом с местной ветеринарной клиникой, появился нетипичный проклятый дух. Очередная аномалия? Сведений у информатора было мало, но дух вёл себя агрессивно и уже успел прикончить кого-то из персонала ветклиники. Ну не день, а настоящий подарок! Сугуру попросил водителя сменить маршрут и радостно уставился в окно, сложив руки на груди и отдавшись размышлениям: «Хоть бы духа можно было подчинить. Я до сих пор не могу быть уверен в том, что боевых невозможно поглотить. Надо попробовать сменить тактику». На город понемногу падала тень, зажигались фонари и автомобильные фары. Отчего-то в сердце уютно свернулось клубочком умиротворение. Память выдавала Сугуру картинки далёкого детства: он точно так же ехал на заднем сидении и размахивал ручками в открытое окно; в лицо дул тёплый вечерний ветер; спереди мама и папа выбирали, какую кассету поставить, и иногда оборачивались к нему, чтобы предложить сока или вкусностей. Их ясные, добрые лица, ласка маминых рук, задорные шутки отца — волшебные и простые атрибуты счастливого детства. Он больше никогда их не увидит. Ничего страшного. Он не сожалеет. — Прибыли, Великий Гето, — оповестил глубоким грудным голосом широкоплечий водитель. — Можешь возвращаться, боюсь, что мне придётся задержаться. — Но как вы... — Поездом доеду. Давно не катался на макакавозке, — насмешливо добавил Гето. — Пуф-ф-ф... — озадаченно выдохнул водитель. — Ну, воля ваша. Когда машина отъехала и огоньки фар растворились в сумраке, Сугуру направился в сторону ветклиники. Впереди раздался грохот, за ним — испуганный женский голос. Чем ближе, тем громче становилась возня. Прибавив шаг, Сугуру обогнул здание клиники и увидел в переулке трёхметровое мохнатое чудище, нелепо походившее не то на медведя, не то на жабу. Оно высилось над своей загнанной в угол жертвой и схватило её безобразной лапищей. — Кто-нибудь... Пожалуйста... — уже негромко, почти без надежды на спасение. Этот голос — чуть в нос, нежно-пьяный. Драгоценный. Незабываемый. Внутри Сугуру закипела такая ярость, что перед глазами поплыло. — Убери от неё свою мерзкую рожу! — взревел он и налетел на духа с голыми руками, повалив того на холодную в россыпи окурков землю. — Сдохни, сдохни! — продолжал надрываться Сугуру и принялся избивать противника укреплёнными проклятой энергией кулаками. Ему ничего не стоило выпустить на мохнатого урода свору из собственной коллекции, чтобы ускорить изгнание, но злость была слишком личной для бесконтактного боя. Щёки и лоб оросило чёрной жижей. Чернота высекалась мощными ударами обагрённых рук. Когда дух совсем обессилел и был на грани изгнания, Сугуру наконец почувствовал то, чего так долго ждал, — его удастся подчинить! Несколько отточенных движений, и в руке очутилась маленькая сфера. Не теряя времени, Сугуру проглотил её, после чего поморщился и утёрся рукавом. Но уже через секунду к глотке подступила тошнота, и его вырвало осколками поглощённой сферы, которые тотчас испарились. Безумие. И снова провал! Из соседнего переулка донеслось жалобное мяуканье. И вдруг он вспомнил... Выйдя из ража, Сугуру поднял голову и посмотрел в сторону стены: по ней медленно опускалась на землю ошарашенная увиденным Лу.