Глава 1. Равноценный обмен

— Лин, ну может, пойдём уже, а? — очередной закинутый внутрь бокал шампанского, однако, ничуть не помогает расслабиться. — Никуда мы не пойдем! Проебался — так терпи теперь. Дорогой, — Череватый смиренно возводит очи к разноцветным, то и дело пробегающим по сумрачно-серому потолку огонькам, категорически не желая смотреть на то, как его уже давно не шибко любимая, но тем не менее женушка строит глазки какому-то бородатому кавказскому хрену весом под сто двадцать килограмм. Нет, наверное, бабы обожают таких «бруталов». Но что-то подсказывало, что такой может и втащить — вздумай он, Владислав, в свою очередь уединиться с его длинноногой блондинистой спутницей — согласно правилам этой «пати»… — Ну реально, хватит уже… — Может, хоть после этого тебе «хватит»! И ты, наконец, удалишь свой профиль на «Тиндере»! — обиженно сверкает бледно-зелеными глазами Джебисашвили, хватая с находящейся прямо у них за спиной барной стойки какой-то безалкогольный коктейль. Не сдерживая безрадостного вздоха, Череватый тянется за новым бокалом. Вот и нахера сдались ему эти знакомства по интернету? Знал же ведь, что ничего путного из этого не выйдет! Знал же, что нужно было говорить все сразу и в лицо — а не искать спасения за спинами и ногами каких-то виртуальных девок. Мысль-то хорошая, веками проверенная, только какими словами донести до уже свихнувшейся на спасении их отношений Лины, что он ее больше не любит? Что, быть может, и не любил никогда. Просто был период, когда он был, мягко выражаясь, «не в форме». Когда он был опустошен и вымотан настолько, что не мог встать с постели и элементарно приготовить себе поесть! И тут очень кстати рядом оказалась она. Накормила, обогрела, помогла справиться со всеми жизненными невзгодами. Прикольная, безбашенная, своя в доску, в каком-то смысле — абсолютно безотказная. Что еще нужно для счастья? Вот он и побежал в ЗАГС, как дурак. Она же его любит. Но любовь, оказывается, может задушить — когда ее становится слишком, слишком много — и она обрушивается на тебя одного. Тут или в петлю лезть остается — или в какие-то пустые, бесполезные интрижки. Но и к ним Влад, как выяснилось, совсем не готов. Нет, до импотенции ему еще как до Китая раком, только вот… Ну не так же! Ну не в свингер же клубе — или как здесь принято называть это пафосное, созданное «во имя сохранения семей» местечко! Нет, девки добротные тут гуляют, конечно. Взять хотя бы вон ту — высокая, сисястая, «натюнингованная» настолько, что кошелек ее пузатого ухажера, наверное, пустеет не по часам, а по минутам. Ха! В молодости он на такую, наверное, бы и повелся. А сейчас, в неполные тридцать-то лет уже наглядно представляет, сколько смен надо отпахать ему в своём DNS, чтобы оплатить эти маникюры-педикюры-шугаринги, на которые, наверняка, не скупится этот, наворовавший себе на спокойную старость хрычина… — Левин, мы пришли сюда не для того, чтобы накидаться, как последние свиньи! — Череватый поворачивает голову вправо. Первым, что бросается в его не слишком-то трезвые очи оказывается… Попец. Аппетитный такой попец. Должно быть, виной всему черное обтягивающее платье. Слишком обтягивающее — так, что даже все «излишества» видать. Наверное, очень приятные даже на ощупь излишества — но подумать об этом Владислав не успевает. Ведь незнакомка резко поворачивается к нему. Взгляд зелёных, слишком коварных и хищных для человека — обычной земной женщины глаз прошибает разрядом тока и заставляет остолбенеть. Черт. — Здравствуйте, — заикается Череватый, с трудом удерживая в руках бокал, да с удивлением (чего скрывать, с сожалением) отмечая на лице незнакомки множественные паутинки многоговорящих, вполне характерных морщин, поставивших на данной кандидатуре жирный и тяжелый крест. Старая. — Здравия, здравия, — а тетя-то, кажется, не понимает, куда попала. Осматривает его с головы до ног, будто ей светить здесь что-то может. Смешно. И пугающе даже — так, что рука самовольно к выпивке тянется, а взор неожиданно обнаруживает рядом с ней похожего не то на бомжару, не то на бандита мужчину со стаканом (виски?) в руке. — А что тут у нас происходит? — а из дяди-то тоже песок сыпется. А строит из себя, блин, мачо. Руки на груди сложил доминантно да взглядом взорвать все вокруг пытается. «Рембо», блять, седовласый! Баба-то его в разы лучше выглядит — хотя возраст плюс-минус один и тот же. — Вау, какого интересного мужчину к нам занесло! — Череватый, не удержавшись, закатывает глаза. Конечно же! Стоит в радиусе нескольких метров появиться хоть какому-нибудь мэну — Линочка тут как тут. Еще и клянется ему, что он единственный. Впрочем, похуй уже. Или… Все же не похуй? Неприятно однако, видеть, как кокетливо играет бровями этот престарелый щетинистый гондон. Как блевотно целует ее тонкую татуированную ручку, да сжимает ее, не спеша отпускать. — Ну, что вы, барышня, — низкий баритон мужчины спускается до откровенно хриплых, сочащихся возбуждением нот. — Все мои интересы — это исключительно вы, — «мачо» сжимает худощавую ладошку, кажется, еще сильнее. Джебисашвили лыбится во все тридцать два зуба. — Лина. — Максим. Молодой человек сокрушенно прикрывает лицо ладонью. Хочется свалить нахрен — из этого гнилого местечка и с этой ебучей планеты, в принципе. Но нет. Что-то по-прежнему удерживает его. Кто-то. Чей-то растерянный, без преувеличения несчастный взгляд. Череватый неожиданно понимает, что делает здесь эта не слишком молодая женщина. Череватый понимает, откуда берет свое начало эта гребаная щемящая боль, затаившаяся на дне красивых, выразительных, слишком понимающих все глаз. Не должно быть у женщин такого во взгляде. Легкость, игривость, новые коллекции сумок с распродажи — сколько угодно. А вот это вот… Это казалось диким. Тяжёлым. Неправильным. Тем, что необходимо исправить — здесь и в сию же минуту. Только как это все провернуть — он не представляет совершенно. — Владислав, — как можно более непринуждённо улыбается молодой человек, несмело протягивая ей руку — как для рукопожатия, ей-Богу! Ну нет у него столь богатого «блядуистического» опыта, как у этого Макса! — Очень приятно. Ангелина, — неуверенно, но женщина подает ему свою ладонь. Теплая приятная волна прокатывается по телу — не то от очаровательной, немного смущенной улыбки, тронувшей её розовые, чуть полноватые губы, не то от смеха — легкого, грудного, потустороннего, вдруг окутавшего пространство вокруг них обоих серебристой колокольной дымкой. — А вы неплохо выглядите для своих лет, — Владислав говорит это абсолютно искренне. Владислав на полном серьёзе хочет сделать ей комплимент — да только вот не сразу замечает тихую печаль, упавшую на лицо новой знакомой серой сокрушённой тенью. — Ой, простите, что я несу, — извиняюще смеется молодой человек, закрывая ладонью пылающее праведным смущением личико. — Э, я что-то не поняла! — возмущённо встревает неожиданно «отлипшая» от ненаглядного «мачо» Джебисашвили. — Ты че, серьезно, что ли? Она же… — Ангелина недовольно закусывает губку, всеми силами пытаясь сохранить аристократическое, присущее им, видимо, по жизни спокойствие. — Камон, ей лет-то сколько? — понижает хриплый голос до шепота она. — Неравноценный, получается, обмен. — А по-моему, очень даже равноценный, — Череватый неожиданно встает рядом с женщиной, смело, наверное, даже слишком смело, обнимая ее за плечи и понимая вдруг — совершенно не понимая, как он все эти годы делил постель с этим человеком. — Ну если даже молодой человек так считает, — невозмутимо пожимает плечами тот самый Максим, обнимая анорексичные женские плечи, да решительно увлекая его заскучавшую за мужским вниманием благоверную в одну из многочисленных предназначенных для более «близких знакомств» комнат под лирическую без конца играющую здесь музычку. Лина покорно следует за ним — успев несколько раз обернуться по пути, да показать язык «оставленному супружнику». Череватый действительно остается один. Не считая уже ожидающего его бокала игристого, привыкшего уже к подобным сценам бармена и обескураженной спутницы Левина, как-то слишком тихо и обреченно плюхнувшейся на высокий кожаный стульчик. — Вот так всегда, — ее рука в бессилии тянется к тому самому уже оплаченному им стакану. Впрочем, ему и не жалко. А Ангелину вот становится очень даже жалко — с таким мудаком прожить — в психлечебнице оказаться можно, не то что на свингерской тусовке… — Да вы не расстраивайтесь, Ангелин, — молодой человек присаживается на стульчик рядом, осторожно вынимая из рук новой знакомой вмиг опустошённую ёмкость. Мощно, однако. — Я знаю Лину. Она ему так мозги выебет, что и до самого главного не дойдет. До этого безучастно вздыхающая женщина вдруг переводит взгляд на молодого человека. В нём уже нет боли. В нем нет даже отчаяния. Огонь в нем горит — первозданный, яркий, хохочущий. Дьявольский — готовый обратить все живущее в пепел. В том числе и его, Владислава — но бежать, наверное, поздно. — Пошли! — не предлагает — приказывает разъяренная фурия, безапелляционно хватая его за руку…