Глава 2. Бабонька, спасай!

— К-куда? — черт, черт, чёрт. Мысли теми самыми перепуганными чертиками скачут по черепной коробке, а ставшие ватными ноги едва ли поспевают за женщиной. — Не стоит принимать импульсивных решений! — конечно, ослепленной местью и его космической красотой Ангелине на его слова кристаллически похуй. И почему же он такой бесхребетный тюфяк? Лина им как хотела вертела — чего и говорить, если инициатором визита в сие «злачное местечко» выступала сама Джебисашвили! Он тогда не смог возразить, противостоять — как сейчас не может противостоять напору этой сильной (во всех, сука, смыслах этого слова) энергичной, вполне себе даже… привлекательной, но слишком уж взрослой женщины! Не только же ему неловко будет — ежели вдруг не встанет писюн! Но Ангелине, кажется, абсолютно плевать на эти условности. Она за «грудки» притягивает молодого человека к себе и впивается в его губы своими практически на пороге — так, что Череватый не успевает подумать — даже порядком охуеть от происходящего, покорно, скорее на автомате обвивая руками ее покатую горячую шею, да не к добру ощущая поблизости холод треклятой металлической застёжки. — Дергай! — шепчет она куда-то в самые губы. Уверенно шепчет. Будто каждый день в таких местах бывает — или гуляет направо и налево от своего Максима. А может, и неспроста он ей изменяет?.. — Оглох что ли, малахольный? Поторопить? — а тут Владислав и вовсе теряет дар речи — забывает о том, кто перед ним и зачем, ощущая прикосновение коварной, пылающей жаром ладони к нежной и чувствительной коже живота. Вот зараза! И рубашка ведь не помешала совсем — ведь так удобно, блять, беспалевно «нырнуть» из-под низу! Сообразительная, однако! Альцгеймер точно не грозит. — Это кто же у нас такой стеснительный? — не смеётся — заливисто хохочет новоиспечённая «партнёрша», омутами своими болотными душу высасывая, выскребая. — Это кто ж у нас шугается так? — водит, гладит, щекочет она, Слава Тебе Господи, не опускаясь ниже. Впрочем, по факту это нихренашечки не меняет — и вздрагивая от очередного провокационного касания, молодой человек понимает, что… Писюн сегодня встанет. И ему для этого даже не потребуется подъёмный кран! Только вот плакать или закатывать пир по этому поводу — Влад еще пока не может сказать. Но застежку вниз все же дергает, улавливая левым, так умело «придерживающим» ее голову плечом, полный облегчения — почти удовлетворения выдох. — Не мог что ли кофту на молнии напялить? — Зачем? Ангелина, против вашего желания у моих пуговиц нет шансов, — действительно, ему и его белоснежной рубашке очень крупно повезет, если шустрые пальчики женщины не выдерут их вместе с «мясом». Огонь-бабонька! — А у вас все типа также, да? — едва ли не рычит от удовольствия Владислав, наконец дорвавшийся до такой объёмной и мягкой и так чудесно помещающейся в руках груди партнерши. — Седина в бороду, бес в ребро? — расправившаяся с последней страдалицей-пуговицей, женщина неожиданно и весьма не к добру останавливается, взирая на молодого человека с нескрываемой, практически несовместимой с жизнью обидой. — Седина у тебя в мозгах, меж двух извилин проросла, любезный, — расстояние вновь сокращается. А ладонь ее, усыпанная бесконечными кольцами да озорными веснушками, щеки касается — сладко-пресладко. — А бес… Так уж и быть, в ребре! — Череватый ахает и сгибается фактически пополам от внушительного и, сука, довольного болезненного удара куда-то в бок. Блять! Вот тебе и «старушка». Да она еще его переживет! Понятно теперь, почему Левин выбрал Лину. Такую саму пиздить можно — чего он, такой благородный, никогда, конечно же, не делал… — Давай продолжать, болезный, — отдышавшись и чуть придя в себя, Владислав опять поднимает глаза на партнёршу. И черт возьми, залипает. А как не залипнуть — как не выкинуть из головы эту мимолётную, причинённую вполне заслуженно, боль, если на ней, черт возьми, нет бюстгальтера — и практически платья. Если на полных, немного искусанных губах практически нет помады — ведь она беспорядочно размазана сейчас по подбородку и красным, точно знамя знакомого не понаслышке ей комсомола, щекам. Если в кошачьих, столь сильно понравившихся ему с первого взгляда и столь же напугавших глазах почти не остаётся ничего привычного земного и зеленого. — Иди сюда, бесноватый мой! — в беспамятстве шепчет она, беспощадной, но чертовски сексуальной анакондой оплетая его плечи. Молодой человек не сопротивляется. Очень даже не сопротивляется. Удивительно, но он даже находит в себе силы повалить ее на широкую, буквально королевскую кровать, безапелляционно устраиваясь сверху, да беззастенчиво «пробуя» на ощупь каждый участок не самого молодого и стройного, но так приятно льнущего к ладошкам тела. — Кручу, верчу, приворожить тебя, бабонька, хочу! — бормочет-веселится Владислав, зарываясь носом в смоляные блестящие, пахнущие какой-то химозной хренью, но все равно охуенные кудри. — Дурной, ты дурной, — не переставая, заливисто хохочет Ангелина, лихо расправляясь с ремешком и стягивая с него брюки, да невзначай (а может, очень даже намеренно) дотрагиваясь до набухшего в «боевой готовности» полового органа. — Ну неплохо так, неплохо, — конечно же, эта стерва не упускает возможности «прощупать» его досконально. Конечно же, она совсем не собирается отпускать — и тем более снимать с него эти тесные (с очень недавних пор) чёрные боксеры! — А то ж! Явно покруче да поумелее, чем у деда твоего будет, — целует — чётко, горячо, безапелляционно, между делом так незаметненько убирая хищную женскую руку со своего члена — который, наконец, их вполне себе общими усилиями вырывается на свободу. Слава всем святым и неправедным, обтягивающее, но такое ненужное сейчас платье осталось далеко позади. Разобраться с трусами женщины (спасибо, хоть не рейтузами!) оказывается чуть сложнее, но Ангелина, выдав классическое старушечье «всему учить вас надо», все-таки успешно стягивает их с себя. — Принимай гостей, бабонька, — отчего-то Владу безумно нравится называть эту пылкую женщину подобным образом.Отчего-то ему и впрямь кажется, что ей бы очень пошло что-то такое — традиционное, исконно-русское, приятное сердцу. Родное такое. То, что трахать, по сути, неловко даже — но член пульсирует и ноет все сильнее, а длинные и (ух ты блять) довольно мощные ноги женщины, зазывно и приглашающе оплетают его задницу. — Милок, ну чего ж ты неторопливый такой? Я не вечная, да и ты не железный. Как и «дружок» твой… — Он титановый, бабонька! — нет, Череватый не может сдержать громкого, почти припадочного смеха. Он не может не войти в нее, наконец, вжимая в кровать так крепко и сильно, что та аж вскрикивает, больно — и будто бы требовательно впиваясь ногтями в его спину. — Ну правда же? Правда? — шипит-развлекается молодой человек, наращивая темп до дикого, необузданного, фееричного — который никогда не осилил бы ее старик. Все-таки с опытными дело обстоит чуть сложнее — понятно же, что Левин — у нее далеко не первый и единственный. Впрочем, есть в этом и плюс — говорят, женщины лет сорока с «гхаком» могут научить такому, что и на порнохабе не увидишь… Но сегодня Ангелина, очевидно, не в состоянии «обучать его истинному искусству Камасутры». Впрочем, возможно, завтра все будет иначе? Завтра… Ха! Звучит обнадёживающе. И пугающе. Только думать об этом не время и не место, ведь они уверенно двигаются к развязке. Ведь Ангелина стонет, извивается, беснуется как тот самый нечистый, что по ее волюшке теперь поселился в его ребре, и… задрожав, беззащитно и расслабленно обмякает в руках Владика. Слава богам, он успевает кончить на долю секунды раньше. Слава богам, она довольна — и не будет, как Лина упрекать его в том, что он что-то сделал не так. Впрочем, наверное, он и делал. Точнее, не делал — не старался особо-то. Не хотелось как-то. До сегодняшнего дня. До сегодняшней, спонтанной и безбашенной близости пусть не с самой молодой, но зато с самой интересной из всех когда-либо встречавшихся ему женщиной. «Интересной». А ведь действительно! Череватый до сих пор не понял, какая Ангелина есть на самом деле. Мягкая, властная, нежная — опасная, как ядерная бомба. Трудно предугадать — представить, какое обличие женщина примет в следующий момент. Но в этом ведь и заключается вся прелесть! Вся настоящесть — ведь не бывает же на свете чисто отъявленных мерзавцев или ангелов с пушистыми крылышками? Или один-то все-таки есть? Тот, что лежит сейчас рядом, браня его нецензурными, но кажущимися такими милыми, словечками, усиленно убирая со щек так некстати налипшие на них локоны. Тот, что тяжело и прерывисто дыша, так обидно и стремительно принимает вертикальное положение, оглядывая комнатку в поиске одежды. Тот, что неожиданно и резко меняется в лице, открывая для Владислава незнакомую доселе, больно ранящую снежно-королевскую строгость. — Че там мой-то? Наблядовался ужо? — спрашивает не то у себя, не то у молодого человека партнерша, с великим трудом пытаясь вернуть в первоначальное состояние застёжку обтягивающего, сейчас совершенно ненужного платья. — Ну и хуй с ним, — крайне недовольный таким раскладом, парень все же помогает Ангелине справится с сей непосильной задачкой, между делом замечая в ее аккуратных ухоженных ручках немаленький, но и не особо гигантский, ридикюльчик. — Это… Телефон не забудь. — Да здесь он, — раздражённо отвечает женщина, однако, тотчас же принимаясь исследовать сумочное чрево на предмет наличия незаменимой в наш век вещицы. — …Записать. Или мне продиктуй, что ли. Я запомню, — так, главное теперь — отыскать среди этих гор-простыней свои брюки. И айфон в одном из карманов последних — дабы все-таки не уповать на свою сейчас не слишком-то трезвую память. Ангелина окидывает его недоуменным пренебрежительным взглядом. Холодным, сука, как льды Антарктиды. И, бурча себе под нос что-то не очень членораздельное, без раздумий «ныряет» в черные кожаные «лодочки» — застегивая их практически на ходу. — Совсем с ума сбрендила, дура старая, — Череватый замечает, будто походка ее становится обреченнее, тоскливее, тяжелее. Что сама женщина в последние секунды — в считанные, сука, секунды словно бы перевоплотилась в старуху — сгорбленную, изможденную и готовую дальше беспрекословно обслуживать своего старика. Господи, какой же бред! Череватый пулей вылетает из комнатки. И тотчас же попадает в объятия Лины. Очень злой и (неудовлетворенной?) Лины. — Натрахался, кобелина? Геронтофил чертов! — не бьет. Лишь смотрит укоризненно. Владислав лишь чуть виновато пожимает плечами, на автомате потирая то самое место в боку — то самое, где отныне живёт теперь ее хитросплетенный бес. Бес Ангела. Без Ангела. Теперь — вот так. Больше в этот вечер Череватый с Ангелиной не пересекается. Он даже уходит домой — все думая о «бесе» и Камасутре, уже себе обещанной. И глубокой, даже для сбившей к чертям свой режим Джебисашвили, ночью набирает в поиске главной сети «всея Руси» единственное, так прекрасно отпечатавшееся в памяти, предлагающее хоть какую-то «зацепку» имя. «Максим Левин». «Партнер» Джебисашвили прячется от него совсем недолго. Спустя всего пять минут усиленных поисков он, как и несколько часов назад, уверенно предстает перед Владом — брутальный, красивый, в «кожанке» байкерской. Очки еще чёрные напялил, бля. Тоже мне, альфа-самец нашелся… Нет, дядя. Ты мне сегодня не очень-то нужен. Мне нужен список твоих друзей, среди двух сотен которых смиренно ждет своего часа она. «Ангелина Изосимова» Он узнает её сразу же. А как тут можно не узнать? Этот горделивый, своенравный, пусть не самый хрупкий стан? Эту загадочную, будто бы колдовскую улыбку? Эти глубокие, зелёные, словно бы вечно насмехающиеся над чем-то глаза, в которых устроили бал, кажется, сами черти? Вот же… Ведьма! Владислав не думает долго над тем, что писать. Он пишет первое, что приходит в голову — то что действительно болит и съедает душу. «Ай!» — конечно же, это действует безотказно. Конечно же, она открывает диалог мгновенно. Но отвечать не торопится — наверняка, охуевает с самого факта. «Бес в ребро, долбит, бабонька!» — Влад уже чувствует, как женщина тихо матерится на том конце экрана. Как хохочет от всей души, называя его «придурком». — «Спасай!» «Завтра, на Патриарших, в шесть. Ресторан «Focacceria». Жду!»