Глава 1

— Мария, Мария! Мария, очнись! Я не могла сопротивляться — открыть глаза оказалось намного проще, чем попросить прекратить. Первым меня поприветствовал вязаный полог Эльзы, которым мы занавешивали заплесневелые потолки, — красная, пушистая шерсть со старательно вывязанным на нем девизом: «Убежище» — это не дом, «Убежище» — это люди». Такая дешевая шерсть на рынке стоила сущие копейки, а поделки свои Эльза продавала втридорога и треть оставляла в общий бюджет. Эльза — сокровище, душечка, чистый клад для нашего сумасшедшего дома: и готовить-то она умеет, и платья подшивать, и уют создавать, и деньги приносит немалые, и на рынке торгуется так, будто родилась у торговых портов. Прослезиться мне не дали — крепко обхватив за плечи, меня медленно и аккуратно приподняли над диваном. И тут я увидела лицо незнакомца: на носу пенсне, глаза подслеповато прищурены, волосы лохматы, одежда сера, небрежна и будто бы даже слегка растянута. Незнакомец страшно ссутулился, свободной рукой протягивая мне стакан. — Пейте, — сказал он странным, неуверенным голосом — не заика, но близко к тому. Я оглянулась. Рядом со мной стояла Альбертина в рабочей мантии, представляя собой живую иллюстрацию к слову «совершенство». Темные, густые волосы ниспадали с ее плеч и ни один волосок не смел торчать из этой безупречной прически; бриллиантовые сережки, фамильная драгоценность, унесенная с собою из прежнего дома, сияли в ушах, макияж подчеркивал безупречные, аристократические черты лица, но в особенности — глаза. Синие, пронзительные и холодные, будто заглядывающие в самую душу. По макияжу, сережкам, мантии и платью даже до меня в теперешнем состоянии дошло, какой сегодня день. — Пей, не отравлено, — сказала Альбертина без намека на шутку. Незнакомец вздрогнул почти незаметно — если бы его рука не поддерживала плечи, я бы не заметила этой секундной дрожи. — Сегодня нулевое чтение, — со своей обычной неумолимой жестокостью добавила она. Я жалобно застонала в стакан. «Нулевое чтение». Это значило, во-первых, что меня избили настолько сильно, что я три дня провалялась в отключке в искусственном сне, из чего следовало, что свинка-копилка «Убежища» изрядно поредела: маги, которые наводили восстанавливающий сон, стоили очень дорого. Во-вторых, я не помогла Альбертине собрать обещанных докладчиц для защиты нашего общего, между прочим, законопроекта Альбертины-Марии. Законопроекта, который позволил бы женщинам самостоятельно усыновлять или удочерять детей или признавать своих бастардов. Дело в том, что женщины не могли наследовать имущество, и после смерти супруга дом и доход доставались ближайшему родственнику мужского пола, а если и таковых не наблюдалось, то собственность умершего уходила в пользу государства, а скорбную вдову ожидал скудный государственный паек. Общество было пока не готово к радикальным переменам и передаче права наследования женщине, но мы нашли способ немного подсократить урон от этого произвола. Если у вдовы имелся сын, она до его совершеннолетия становилась распорядительницей всего имущества: и так до времени его совершеннолетия она могла бы подкопить кое-какие средства, на которые могла бы жить, даже если новый наследник проявил бы к новой матери неблагодарность. Идея принадлежала мне, но всю работу над проектом взяла на себя Альбертина. Она была не просто гордостью «Убежища». Самые непримиримые наши враги из газетчиков непременно именовали ее как «женщину-феномен» и приводили ее историю как негативный пример отцовского попустительства в воспитании дочерей. Вместо того чтобы поощрять в девочке кротость, смирение и тягу к танцам и вышиванию, отец — член Высокой палаты лордов, почетный судья и просто герцог — разбирал с дочерью трудные случаи из практики и позволял читать и изучать книги из своего кабинета. Женская головка слабенькая, что там может удержаться, снисходительно полагал он, пока однажды Альбертина не переоделась в мальчика и блестяще выдержала всеобщий открытый экзамен от министерства юстиций. Как только результат объявили, Альберт снял парик, представился Альбертиной и наизусть процитировал Судейский Кодекс, который гласил, что каждый, без ошибок выдержавший сложнейший экзамен, имеет право претендовать на место в Высокой палате. На второй экзамен Альбертина пришла в платье и мантии, и более полутора сотни мужчин, глядящих на нее сверху вниз, три часа мучали ее сложнейшими вопросами, но не нашли к чему придраться ни в одном ответе. Так Альбертина стала первой женщиной-членом Высокой палаты, которая разрабатывала и принимала законы. А заодно — первым членом Высокой палаты, которого родители с позором выгнали из дома. А еще — но об этом мало, кто знает — первое письмо в почтовом ящике «Убежища» принадлежало ей. Юной девочке тогда не требовалось ничего, кроме поддержки — поддержки или хлесткой пощечины, благодаря которой она смогла бы позабыть про свои дерзкие мечты. Я в то время не дала ей ни того, ни другого: ответ был хоть длинен, но предельно сух, и перечислял последствия каждого из ее решений. Пожалуй, искренне теплой в том послании можно было назвать только одну строчку: «Если ты решишься, «Убежище» готово тебя принять». И год спустя Альбертина появилась на пороге с сумкой и чемоданом, кое-как приволоченным из другого конца столицы — появилась то ли горько плача, то ли счастливо смеясь. — Прос-ти, — хрипло выговорила я. — Ты не виновата, — со сдержанной злостью ответила Альбертина. — Жанетт помогла мне найти докладчиков. А после мы разыщем тех, кто напал на тебя. Отдыхай, Алексис присмотрит за тобой. Незнакомец — Алексис — кивнул. Альбертина наверняка уже стребовала с бедняги кучу дотошно сформулированных магических клятв, так что пока за ним некому толком присмотреть, он не посмеет лишний раз вдохнуть и пальцем пошевелить. Надо будет попросить у него прощения за неудобство — возможно, он приезжий добрый молодой господин из провинции, который просто случайно проходил мимо, а на него повесили заботу о деве в беде. Альбертина ушла. Алексис забрал одеяло, скомкал и подложил мне под спину. — Вам пока нельзя засыпать, — все тем же неуверенным голосом сказал он. — Хотите, я вам что-нибудь почитаю? Увы, но нет: книги в этом мире стоили дорого, и всю маленькую библиотеку «Убежища» я прочитала от корки до корки по нескольку раз — в том числе и юридические справочники Альбертины, и заумные трактаты Феликс, в которых понимала едва ли каждое второе слово. Так что я покачала головой и легонько подергала Алексиса за рукав, надеясь, что новый знакомец поймет немое послание. — Рассказать о себе? Боюсь, что леди будет неинтересно. — Он смущенно отвернулся, поправив пенсне. — Ну, я выпускник Магической Академии имени Валенсия V… Неинтересно?! Это он называет «неинтересным»?! Учебу в первом в этом мире магическом университете, куда нельзя было пробиться просто так — только по рекомендации кого-то из магического департамента, за особые достижения или невероятную одаренность — он полагает за ничего особенного?! Женщины имели право пересекать порог этого магического заведения только в одном случае — если их приглашали на Императорский Отбор, поскольку в Академии хранилось несколько необходимых артефактов, которые воспрещено было выносить за ее пределы. И мне однажды повезло там побывать — всего на месяц, но он запомнился на всю жизнь. — …окончил направление создания и модификации заклинаний с отличием… Ох, добей меня, дорогой. — И сейчас безработный. И вроде как хотел устроиться к вам. Пиф-паф, дорогой мальчик, контрольный в голову. Я в тебе и не сомневалась. — Мне сказали, что только вы можете принять решение, — торопливо выдохнул он. Ага, значит, всю ответственность скинули на меня. Прекрасно. Специалистов по созданию и модификации заклинаний по всему королевству нашлось бы считанные десятки, и требовались они на самых высоких уровнях. Короли назначали их в придворные маги и генералы, гильдии купцов копили по нескольку лет, чтобы заказать у них хотя бы одну услугу. Этого мальчика-модификатора, конечно, можно было бы отдать на растерзание Феликс, но чем «Убежище» оплачивало бы его услуги? Не говоря уже о том, что он для нас был бы как атомный реактор для подогрева чайника — такая мощь на мелкой службе. Кажется, взгляд мой выразил то, чего не мог пока голос, — Алексис замахал руками перед лицом, рискуя сбить стакан с прикроватной тумбочки: — М-м-мне не н-нужны д-деньги, — Я так сильно напряглась, что нервный Алексис заметил немедля и воскликнул: — Вы меня не так поняли! Я бастард! Он выкрикнул это не то чтобы на весь дом — на всю улицу. После чего страшно покраснел и обессиленно упал на краешек дивана. Я тоже ощутила себя до крайности неловко — будто силой выдернула чью-то интимную тайну. Но отвар, которым столь заботливо напоил меня Алексис, придал мне сил — я подтянулась к нему и погладила Алексиса по плечу. — Это не страшно, — хрипло прокаркала я. — Мы все понимаем. Тебе наверняка нелегко пришлось. Жанетт — тоже бастардка. Я не стала уточнять, что семь лет назад отец все-таки ее признал — признал лишь для того, чтобы отправить на Императорский отбор. На то, что «дикарка» Жанетт соблазнит принца, никто не рассчитывал, но в Академии полно других знатных кавалеров, которым яркая, необычная для здешних мест внешность Жанетт могла приглянуться. А там — там пристроить дочку тому, кто предложит больше. Но у нашего солнышка яркими оказались не только внешность, но и характер; а мерзавцам, которым нравятся девушки построптивей, пришлось столкнуться с ее живым и бойким умом. — Я знаю, — он улыбнулся, — знаю, что здесь все по-другому. И такая животрепещущая нежность прозвучала в его голосе, что я невольно смутилась. Так, наверное, поверяют тайну первой любви: с чуть склоненной головой, будто признавая поражение, с мягкой улыбкой и закрытыми глазами. А солнце, проникающее сквозь плохо занавешенное окно, выдавало другой секрет — россыпь мелких-мелких веснушек на безупречно-белой коже, веснушек, которые аристократы как женщины, так и мужчины сводили с детства. Слабый. Уязвимый — так, осознавая некоторую оскорбительность своих мыслей, подумала о нем я. И невольно потянулась пригладить копну встрепанных русых волос. Он отшатнулся — тем испуганным движением, которое сразу выдает жертву травли. И надо же было такому случиться, что ровно в ту же секунду в комнату вошла Эльза с подносом в руках. — Я ничего не сделала, — выпалила я, медленно, слишком медленно убирая занесенную руку за спину. — Она ничего не сделала, — эхом повторил Алексис, стремительно поднимаясь с кровати. И только потом торопливо добавил. — Я тоже. Я почти прослезилась от подобной самоотверженности, но от знакомого — воспитательного — прищура заверения Алексиса меня не спасли. На сгибе локтя висело полотенце — то самое, которым Эльза прогоняла местных желающих самоутвердиться за счет горстки покинутых всеми женщин. Наша матрона никогда не замахивалась на нас, но частенько грозилась, и угроза сия была весьма устрашающей — в конце концов, все мы хоть раз становились свидетелями, как благородные отпрыски не менее благородных семей с криками улепетывают от подбоченившейся Эльзы и ее сынишки Эдди, грозящего маленьким кулачком из-за спины матери. — Ты-ы-ы, — протянула она, указывая на меня пальцем. — Только с того света, поганку такую, вытянули, а ужо шороху наводишь?! А ну-ка лежать, не двигаться. — Я покорно откинулась на подушки, стараясь изобразить из себя раненую лань. — Мари, ну что ж ты себя не бережешь? — ворчливо пробормотала она, опускаясь на место Алексиса. — Не в первый раз ведь ужо, должна ж понимать, что по-одиночку нам ходить нельзя. Да еще и ночью. О чем думала-то хоть? Она вложила мне в руки ароматно пахнущий куриный бульон. Скорее всего, все эти три дня я ничего не ела, и только лекарь вливал мне жизненных сил. Не есть мне ближайшие пять дней вкуснейших мясных пирожков Эльзы, эх. — Не в первый раз? — переспросил вдруг Алексис. И на месте Эльзы я бы эту тему как-нибудь замяла, вот только момент для вопроса он подобрал безупречно — я уже засунула ложку в рот и не успевала остановить словоохотливую матрону. — А то как же! Повадились у нас тут защитнички девичьего целомудрия — устраивают показательные избиения, чтоб, мол, другим девкам тут шастать неповадно было. Обыкновенно только за волоса оттаскать пытаются, а Мари у нас, как всегда, особенная. Ток ее до такой с… — Эльза! — Я даже слегка подавилась, пытаясь остановить разошедшуюся матрону. Главное Алексис уже уяснил. Все остальное — лишние подробности. Эльза махнула рукой. — Ты чего кричишь так? Кушай-кушай. Лорд-маг ведь к нам пришел устраиваться? Феликс от счастья чуть из штанов не выпрыгнула, когда его увидала. А коли сильный и умный такой, то, поди, с проблемой-то нашей поможет? — Эльза, — процедила я сквозь зубы. Иногда ее непосредственность переходила грань и становилась бесцеремонностью. Я бросила взгляд на Алексиса, но, кажется, мага наглый вопрос Эльзы не задел нисколько. — Я помогу, — кивнул он, обращаясь исключительно ко мне. — А вы за это меня примете? — Безусловно, — ответила я, сдаваясь.

***

По традиции «Убежища» я сперва должна была представить новенькой всех обитательниц, рассказать про условия, достоинства, недостатки и опасности вступления в наши круги. Но с Алексисом все пошло наперекосяк. Я еще не пришла в себя, а «новенькая» уже с настораживающе-невинной улыбкой доложила, что теперь с желающими наставить нас на путь истинный покончено — как именно и в каком значении покончено, я так и не допыталась. «Если на вас нападут — узнаете. А если не нападут, то и знать пока незачем». Но доказательство, что заклинание было и оно работало, теперь гордо красовалось на журнальном столике в прихожей: черный в золотых пульсирующих прожилках кристалл, который расточал вокруг ауру едва уловимой насмешливой злобы — каждое заклинание долгого действия в этом мире нуждалось в привязке к физическому носителю. Физический носитель или атрибут создавался самим магом, но его цвет, форма и текстура не поддавались контролю, и посему для каждого мага атрибут был уникальным. У заклинателей бывали мягкие и твердые носители, теплые и ледяные по температуре, шершавые, мягкие и иногда шерстяные на ощупь, и совершенно разнообразные по форме. По ним даже гадали, пытаясь узнать личность автора, но, увы, как и с нашими гороскопами, все эти выдумки имели мало общего с действительностью. Например, атрибут ромашки-Алексиса напоминал готический собор: широкая основа заканчивалась множеством мелких отростков, об которые немудрено было уколоть палец до крови. Так что его охарактеризовали как мрачную натуру, склонную к власти и стяжательству. Большую нелепость трудно себе представить. Что же до знакомств, то я представилась Алексису последней. Другое дело, что обычно после знакомства мы собирались в кружок и голосовали за или против заселения в «Убежище» нового члена. Но на сей раз кружка не получилось: Альбертина дни и ночи проводила в палате, оставив на столе короткое письменное согласие; Эльза, которой Алексис помогал на кухне, пока я лежала, тоже согласилась без всяких обсуждений. Оставалось только показать Алексису второй этаж, где практически безвылазно находилась Феликс, и подвалы — вотчину Жанетт. Гостям «Убежища» был доступен только первый этаж с небольшой прихожей, гостиной, где я все это время болела на диване, кухней-столовой, крохотной библиотекой и чуланчиком. На второй этаж, где находились наши комнаты, не допускались даже целители: там находились и проекты Альбертины, и изобретения Феликс, которые неоднократно пытались выкрасть. Девушки прятали свои наработки и в двойное дно ящиков стола, и под матрасами — это помогало, но покоя им не дарило. Тогда Феликс придумала такую штуку: при «неправильном» открытии двойного дна, его содержимое сгорало. Обидно, конечно, в случае чего утратить плоды своих трудов, но дарить оные мошенникам они не желали. Но и с такими предосторожностями гостей туда не пускали — в том числе и Алексиса, который все эти дни с утра до вечера проводил только на первом этаже, а затем уходил. Куда — никому не известно. Поэтому перед тем, как пригласить Алексиса на второй этаж, я спросила: — Скажите, вам есть, где жить? — Он удивленно на меня покосился. — Нет–нет, Вы не подумайте, я бы просто хотела уточнить, вдруг вам нужна комната. — Мне бы не хотелось стеснять вас, — скромно ответил он. Но прямо не отказался. — Что вы, вы никому не помешаете. Снимите обувь, пожалуйста, — попросила я. В этом мире люди не ходили в доме без обуви, но меня, привыкшей расхаживать по своей квартирке босиком, обувь стесняла. Я бы во всем «Убежище» заставила ходить без обуви, но, увы, если наши к нововведению привыкли и даже посчитали его удобным, то многочисленных посетителей к таким порядкам не приучишь. А в подвалах Жанетт было слишком холодно, чтобы ходить не обутой. Для домашней обстановки оставался один только второй этаж. Алексис послушался без вопросов и нисколько странной просьбе не удивился — заметил, наверное, за столько-то дней привычки обитательниц. Сказал только ласково: — Ковер очень мягкий. И соткан мастерски. Работа госпожи Эльзы, не так ли? — Верно, вы угадали. Мы все тут очень боимся его испачкать, — немного нервно рассмеялась я. Бежевый, почти белый ковер шел тепло-коричневым доскам пола и цветочному орнаменту обоев на втором этаже — вот только очень мешал, когда Альбертина или Жанетт приносили бутылки красного вина, обмывать какую-нибудь удачу. Первая и выпившая была само совершенство, вторая приглашала на алкогольные посиделки в свой подвал и с вином оттуда не выходила. Оставалась я, которая под спиртным шаталась, как крейсер в шторм. Поэтому однажды я у самых дверей обронила бокал с остатками вина. Взгляд моего спутника, однако же, остановился вовсе не на этом позорном свидетельстве моего неряшества, а на портретах. Неудивительно — живопись этого мира оставалась где-то на уровне нашего классицизма-романтизма и здешним художникам был еще незнаком дерзкий эксперимент с цветом и формой. Портреты, конечно же, рисовала я — хотя в нашем мире предпочитала диджитал-рисование, здесь моему хобби пришлось вновь вернуться к карандашу и бумаге. — Удивительно, — пробормотал он, приближаясь к портрету Жанетт. Я нарисовала ее в солнечный день — фигура почти тонет в свете, отчетливо можно различить только очертания тела и лица. Ее глаза, ее улыбку, охапку цветов в руках зрителю приходится едва ли не додумывать — но они ощутимы и значимы. Внешность здесь отходила на второй план. — Наверное, такая техника кажется вам очень непривычной, — я не смотрела на Алексиса, пока он так пристально разглядывал мою картину. Первое впечатление от моего творчества у местных оставляет неоднозначные ощущения — даже Альбертина, которую с детства обучали оценке произведений искусства, не в первый месяц высказалась о моих рисунках. Да и оценка ее так и осталась неоднозначной. — Совершенно уникальное произведение, — я покраснела от того придыхания, с которым Алексис это произнес, и отступила чуть вперед — так, чтобы и тени его не видеть. — Могу я узнать имя художника, который это написал? — Вы с ним уже знакомы, — переминаясь с носка на пятку ответила я. — Он перед вами. А портрет ваш я и так нарисую, если вы переедете сюда. — Вы не оставляете мне выбора, леди, — я услышала улыбку в его голосе. — Где тогда будет моя комната? — Вот здесь. — Я без колебаний указала на комнату рядом с собой у лестницы. — Здесь, правда, будет не очень комфортно, считайте, шум доносится с лестницы, да и тут часто какие-то мелкие междусобойчики. Но комнаты за поворотом очень маленькие и оставлены на крайний случай, а все остальные — заняты, так что прошу простить. — Ничего, что стоило бы извинений. Я благодарен уже за то, что мне предложили ночлег наравне с остальными. — Вы слишком любезны, — я мягко улыбнулась Алексису. — Вы уже и так очень помогли нам. Это меньшее из того, что «Убежище» может Вам предложить. От сахару меж нами слегка сводило скулы, но я продолжала улыбаться. Улыбался и Алексис — так что я испытала жутковатый порыв начать с ним раскланиваться прямо посреди коридора. — Так что же, сначала познакомитесь со своей комнатой или с рабочим местом Феликс? — С первой мы покончим быстрее. Новая комната Алексиса была почти готова к заселению новичка. В ней, как и в любой другой, стояла узкая застеленная кровать, стол со стулом, шкаф — и от остальных ее отличали только два окна да Эльзины цветы в горшках: она просто обожала всевозможную живность и мечтала о собаке. Горшки нашей матроны стояли в каждой комнате, но в особенности — у Феликс, которая никогда не открывала окон и жила в чудовищной духоте. — Цветы мы уберем хоть сегодня. Вам не слишком ли тесно тут будет? — В самый раз. В академии комнаты были меньше, а заселяли в них по два человека. Традиции воспитания. — Ох, я думала, невестам не повезло — хоть просторный, а все же каменный мешок без окон. — Так вот отчего вы так часто гуляли в последние дни. А у нас с однокурсниками сложилась целая легенда о деве-призраке Академии. — Боже, как неловко, — я слегка толкнула его в бок, дразнясь, — вы с товарищами за мной следили? — Лично я видел пару раз из окон общежития. Остальное — по слухам. Женщины в стенах Академии большая редкость, сами понимаете. Оброненный платок одной из невест кронпринца уже был бы поводом для пересудов. Он так мило оправдывался — но мне не нужны были оправдания, я все прекрасно понимала. Академия Валенсия V была старейшим традиционным местом для императорского отбора по многим причинам. Не только потому, что там есть артефакты, которые защищают невест, проверяют их невинность и напитывают тела магией — той магией, которую одна из них сможет передать будущему наследнику престола. Само место становилось еще одним этапом отбора, ведь среди всех этих юношей, будущих дипломатов и художников, министров и ученых, кронпринц должен оставаться для невесты единственным мужчиной — хоть на фоне тамошних студентов весь он бледнел, за исключением короны. И наблюдателями за невестами становились не только их служанки, компаньонки и кураторы, но и сами юноши — молодые, влюбчивые, сообразительные и любопытные. Кронпринцу был известен каждый шаг претенденток, но не благодаря нанятым шпионам и стражникам, а из-за банальных сплетен — девушек обсуждали, и у каждого студента тогда была своя любимица, новости о которой он жадно выслушивал от остальных. — И что же обо мне тогда говорили? — Я кокетливо смахнула прядь волос, зная, что ничего хорошего обо мне не скажут. До меня месяц на отборе провела настоящая Мария, дочь великого герцога Игниса — и она была одержима принцем. Все считали, что ей суждено стать будущей императрицей — по-собачьи преданной, безупречно вышколенной, влиятельной; существенную конкуренцию, по мнению наблюдателей этого мира, мне составляла лишь заграничная принцесса, единственная, кого царственные родители отправили на столь унизительную процедуру. Но ведь это мир ромфанта. А в ромфанте всегда есть некая… очаровательная простушка. Мария считалась действующей возлюбленной кронпринца: они часто вместе выходили в свет, на балы и приемы, и все называли их состоявшейся парой. Разумеется, бедную Марию ошеломило известие, что ее уже почти состоявшийся муж полюбил другую — и узнала она это не с его слов, слов героя, как обычно, метущегося меж чувствами и долгом, а сама, по своим наблюдениям. Сложно представить, с каким трудом ей далось это осознание — той, которая всю жизнь отдала на то, чтобы стать достойной Императрицей. Но, увы, по законам этого мира, свой гнев она направила не на кронпринца, который не расстался с ней по-человечески, а на соперницу. Мария уже успела натворить дел и вот-вот готова была претворить в жизнь план похищения и убийства другой претендентки, когда на ее месте появилась я. В тот же день я объявила, что выхожу из конкурса. И спустя месяц, который я пыталась вести себя ниже травы, тише воды, меня отправили домой. — Что вы печальны, одиноки… и сильно влюблены. Что вы похожи на принцессу из легенд, леди Асурию. Название вашей газеты намекает, что вы прекрасно знакомы с этой историей. — Не прекрасно, но достаточно хорошо. Вы про ту часть, где возлюбленный столкнул ее с башни? Беднягу угнетала ее оправданная ревность. — Верно. Но знаете, что в этой истории мне всегда казалось важнее всего? Имя ее возлюбленного потерялось в веках, тогда как одно лишь имя Асурии все еще вызывает споры. — Ничего удивительного — ее историю записал рыцарь стражи, и что-то мне подсказывает, что он был весьма и весьма предвзят. — О, это более, чем заметно. Вы обратили внимание, когда читали — он почти не использовал всевозможных возвышенных комплиментов ее облику, а только дотошно, почти скрупулёзно ее описывал? Очень необычно, даже если сравнивать с другими героями его легенд, я молчу про остальных писателей того времени — сказать, что героиня была красавицей или обладала весьма милым обликом — и того достаточно. А он… мы знаем все об Асурии — оттенок ее волос и кожи, знаем о родинках на шее, и то, как она поправляла платье на верхней ступеньке, когда выходила навстречу важным гостям. Будто автор отчаянно хочет сохранить ее образ в памяти. Обессмертить. Я слушала его завороженно. Обычно в романтических книжках так описывают какую-нибудь не менее романтическую сцену: он поцеловал ее жадно, будто путник в пустыне приник к источнику воды. Вот примерно такие чувства я, в прошлом литературный критик, испытывала к речам Алексиса. А он смотрел на меня с блестящими глазами — и этот блеск столь же откровенно выдавал его увлеченность, сколь откровенно его красил. — Похоже, вы серьезно увлекаетесь литературой. А я, к сожалению, легенду не читала — только слышала о ней в нескольких пересказах. — Честно признаюсь, балуюсь ею только время от времени и только по рекомендации. Просто эта легенда попалась мне в нужное время в нужном месте, и я посвятил рассуждению о ней немало часов досуга. А если вас заинтересовал мой небольшой рассказ, то, пожалуйста, прочтите ее как-нибудь в свободное время. Мне было бы очень интересно услышать ваше мнение. — Я бы с радостью, да библиотеку мы пополняем редко и только по острой нужде. Экономия. Несмотря на то, что печатные станки были изобретены довольно давно и неоднократно совершенствовались, книги в этом мире продолжали оставаться предметом роскоши. Образовательный ценз был одной из форм контроля аристократии над другими слоями общества; и хоть образование получал каждый мальчик в стране, юноши из мещан и простолюдин получали знания только, что называется, из рук в руки у своих учителей — служителей культа или леди-благотворительницы из каких-нибудь мелких дворян. И хотя формально книги и расширение кругозора не были запрещены, стоило удовольствие просвещения настолько дорого, что на продажу одного художественного романа крестьянская семья с четырьмя детьми могла бы неплохо прожить месяц, а то и что-нибудь отложить на черный день. А образовательная литература стоила и того дороже. — Хорошо, что эта книжка переедет вместе со мной, правда? — Он демонстративно оглянулся. — Феликс мне говорила, что здесь у вас есть небольшая библиотека. — Да, в конце коридора. Я вам покажу. Феликс оставим напоследочек? Только теперь я заметила, что мы стояли у распахнутой двери и болтали, хотя я должна была поскорее показать Алексису «Убежище» и приступить к своей работе. — А давайте ее напоследочек. В библиотеке мы тоже застряли, хоть и смотреть там было особо и не на что. Маленькая комнатка, почти каморка — четыре шага туда, четыре шага обратно по диагонали — с окошком, креслом и настенными стеллажами, не заставленными и наполовину, и на четвертинку. Но для каждой книги у Алексиса нашлась и своя мысль, и свое наблюдение — а ведь далеко не все тексты пусть и небольшой коллекции были широко известны. — Если вы так только «балуетесь», господин Алексис, страшно представить глубину ваших познаний в предмете, к которому вы относитесь серьезно. — Ну, ха-ха, я не рискнул назвать себя специалистом лишь по той причине, что я только потребитель, не творец. Вы, как художник, согласитесь, что иначе смотрите на портреты в сравнении с человеком, который никогда не брал в руки кисть и краски. Для вас это труд и отрада, а для других — развлечение мыслей и чувств. — А вы никогда не пытались что-нибудь сотворить? — Пытался. У нас даже был курс по сочинительству, которым я в то время прямо загорелся. Но на все мои потуги мастер сетовал, что я совершенно безнадежен, и лучше-ка мне пойти сочинить формулу усиления фаербола, а не пытать его очи подобием стихов. — И вас это остановило? — О, нет, я еще долго бился над размерами — пока не представил себе ясно, что плоды трудов моих увидит та, кому они посвящены. Да и длилась моя тяга к поэзии совсем недолго. — Вы учились писать ради девушки? — Такой возраст, — он пожал плечами, смеясь — и очевидно, над самим собой. — Я знал, что мне не покорить ее ни внешностью, ни статусом. Оставалось сделать ставку на ум и таланты — на них у меня была хоть какая-то надежда. Я не знала, как он выглядел в то время — но сейчас его внешность казалась весьма и весьма… обаятельной. Возможно, слишком мягкой для здешних мужчин, слишком доверчивой — а возможно, так казалось из-за глаз, которые глядели на меня, на окружающих и на мир столь ясно и столь открыто, что на резкие, выразительные черты лица обращаешь внимание во вторую очередь. Но я промолчала — слишком мало знала о местных стандартах красоты, да и после его признания мои комплименты прозвучали бы как дешевое утешение или простая любезность. Когда мы наконец-то добрались до Феликс, та уже закончила с перерывом и с головой погрузилась в работу. Высокая и хрупкая, она сидела вокруг своих инструментов, как лесная фея посреди технопарка. Рыжие волосы стянула в пучок, те выбивались из небрежной прически и струились вдоль свободной белой рубашки — одежда чересчур дерзкая для здешних дам. Феликс расстегнула манжеты и закатала рукава до самых плеч, демонстрируя неприкрытые ничем запястья, украшенные тату-браслетами. «Украшение» нагло лгало каждому прохожему, что их владелица находится в счастливом «истинном» браке. Перед свадьбой ей набили подделку — просто мужу Феликс очень хотелось, чтобы его начальство полагало его состоящим в таком браке. Истинный брак считался престижным, и оттого находилось много желающих сделать «подделку». А муж Феликс — тот еще мастер самопрезентации. Гениальный, чуть чудаковатый изобретатель, гостеприимный и доброжелательный, с преданной супругой за спиной. И никто не знал, что этот признанный «гений» на самом деле ничего стоящего не изобрел, а все «свои» открытия воровал у супруги, которая десятилетиями по крупицам собирала глубокие познания и навыки. Однажды Феликс написала «Убежищу» пронзительное письмо. Она признавалась в том, что, когда ее муж выходил на сцену, чтобы получить незаслуженные овации, она вслед за ним кланялась рукоплескающей, невидимой за кулисой толпе. И однажды она устала от обмана. Не глядя, она указала нам на свою кровать, намекая на то, что туда можно присесть. Но садиться там было некуда: всю постель завалили инструменты, промасленные (!) детали и рукописные труды — свободной оставалась только узкая полоска постели у стенки. — Феликс, мы ненадолго. Я хотела узнать, не против ли ты, если к нам присоединится господин маг? Она оторвалась от своего детища — плоской кристаллической пластины на штативе. Чем-то напоминала наши солнечные батареи — ею же и являлась по сути, только вместо электрической энергии свет должен был преобразовываться в магию. Однако по ее прежним расчетам такое устройство при довольно скудной выгоде заняло бы территорию небольшого дворца. Так что проект она признала безнадежным и, как мне казалось, забросила его на дальний угол чердака. — О, господин маг! — Она поднялась с места, едва не запнувшись о колесо (проект самодвижущейся повозки, которая благодаря магии, должна была получиться и компактнее, и мощнее наших автомобилей). — Я так рада вас видеть! И тебя, конечно, дорогая Мария! Не хотите ли чаю? Я подивилась бестрепетности Алексиса, который пожал протянутую испачканную маслом руку Феликс. — Ты сама попросила убрать чайник, ты недавно кипятком чуть все рукописи не залила. — А, точно. Забываю, — она на секунду втянула голову в плечи, будто извиняясь. Из-за этого немного робкого вида ее муж некогда решил, что Феликс будет просто обмануть и вернуть обратно на службу без вознаграждения. И «Убежище» подверглось его осаде: гостиную наводнили цветы, конфеты, платья, украшения, ткани — к большой радости Эльзы и ее сынишки Эдди и к полнейшему равнодушию бывшей супруги. За пять лет брака муж Феликс так и не удосужился хоть немного узнать ее. Такое отчетливое равнодушие все больше раззадоривало бывшего до тех пор, пока жертвами его преследования стали все жительницы «Убежища». Тогда Феликс пообещала обнародовать свой побег, и пришлось уступить — бывшего мужа Феликс знала лучше, чем он ее. — Рассеянность леди Феликс — одна из ее самых очаровательных сторон, вы не находите? — ох, если бы не этот невинный, ясный взор, я бы решила, что Алексис флиртует, — ведь помыслы ее посвящены вопросам куда более занимательным. Скажите, как ваш проект с преобразователем? — Кстати, да, я думала, ты забросила батарейку. Появились новые мысли? — Точно. Верней не мысли, а помощь, — она пожала руку Алексису, глядя на него влюбленными-влюбленными глазами. — Господин Алексис вместе со мной начал переписывать формулу для начинки батарейки, и ее размеры сократились до примерно тех, о которых ты мне и говорила. Получится этакий столб, не больше фонарного. По тому же принципу можно и ветряные станции сделать и много чего другого. Так и мобили можно будет продавать не только обученным магам. И вообще, это, можно сказать, почти нескончаемый источник волшебства, Мария, ты не представляешь себе, какой это прорыв… головокружительный! Она была так счастлива — эта улыбка, этот румянец на щеках, эти порывистые и свободные движения… не чета той замученной, бледной тени, которая впервые появилась здесь. Тогда она вела себя предельно правильно, как и положено почтенной замужней леди: идеально-прямая спина, строгий костюм, вежливая улыбка, не трогающая янтарно-зеленых очей, крашеные губы и ресницы — и как только эта клетка держала такую яркую, свободную птицу? И как же красила Феликс обретенная свобода! — Я очень рада, что все получилось. И я понимаю, что вопрос исключительно формальный, но мы принимаем господина Алексиса в «Убежище»? — Конечно, принимаем! Мы с ним уже столько всего запланировали, не правда ли? — Безусловно, леди Феликс. Разве кто-то откажется от того, чтобы вписать свое имя в историю науки? — Только не позволяйте ей слишком сильно вас мучать, господин Алексис. У Феликс неистощимый запас энергии — стоит ей заговорить о науке, как она не остановиться до утра следующего дня. — Ты, как всегда, меня переоцениваешь, Мария. — Ох, боюсь, это ты себя, Феликс, недооцениваешь. Ты не против, если я верну тебе Алексиса чуть попозже? Мне еще нужно поговорить о нем с Жанетт. — Конечно-конечно! Удачи! Удача нам и впрямь пригодилась бы — Жанетт я опасалась. Мягче всего к мужчинам относилась Эльза — настолько, что приглядывала нам женихов, хотя и не надеялась сама однажды снова выйти замуж. А вот больше всего озлобилась Жанетт. И в том была доля и моей вины. Когда Жанетт только появилась в «Убежище» я долго думала, чем можно занять девушку из аристократической семьи. В отличие от Альбертины, ей преподавали самые «правильные» для юной леди дисциплины, к которым Жанетт не питала ни склонности, ни отвращения. Тогда она помогала мне разбирать письма и, вздыхая, однажды посетовала: «Жаль, что об этом мало кто знает». Журналистика, газеты, типографские станки уже существовали в этом мире, хотя на довольно низком уровне. И я предложила Жанетт попробовать сделать свою газету. Успех — если можно его назвать таким словом — был ошеломительным. Нашу газету не встретить в модных салонах и заведениях, но скупает ее около трети аристократии с известными целями. Газета вызывала всеобщий смех — сложно подсчитать, сколько пародий, шаржей, карикатур и эпиграмм она на себя навлекла. И сколько ненависти — ее руководитель и создатель. Жанетт избивали и унижали гораздо чаще, чем меня, формальную главу «Убежища», но чем больше на нее давили, тем злей и решительней она становилась. Потому что чаще нас всех сталкивалась с темной стороной здешней системы — с женщинами, выброшенными на улицу без гроша в кармане, с терпящими побои, с обесчещенными, обманутыми и преданными. — Вы видели Жанетт? — Леди ди Виению? Да, пару раз, но мы не общались. Вот черт. Было бы неплохо, если бы этот милый молодой человек успел бы зарекомендовать себя как безобидного и полезного господина, пострадавшего от здешних законов. Но раз она его не знает, то явно будет предубеждена. — Вы чем-то обеспокоены? — Нет-нет, что вы, — я отмахнулась, будто отгоняя от себя рой подозрений. Алексис слегка нахмурился, но промолчал. Мы спустились вниз, и я показала новичку вход в подвалы, где обитала Жанетт. Пологая лестница вниз находилась в кладовой, и если не знать о ее существовании, то место ни за что не угадаешь — просто щели в досках чуть шире обыкновенных. Входящий должен подцепить «крышку» лезвием ножа, который лежал тут же на полочке, среди высушенной зелени и банок с соленьями. Я открыла подвал — дохнуло холодом и каменной пылью — и попросила Алексиса: — Подождите, пожалуйста, здесь. — Сколько угодно, леди. Я могу помочь? — Нет-нет, не нужно. И осторожно сшагнула на первую ступеньку. Подвал некогда нашла Эльза. Она одна среди нас жила в крестьянском доме, в котором любили делать вот такие «скрытые» погребы — еда для простолюдинов была самым дорогим сокровищем. Размеры у находки были изумительными — потолок в три человеческих роста поддерживали кирпичные колонны, толстые, как ноги слона. Любое слово, любой звук в подвале откликался усиленным эхом, и как бы ни старалась оживить Эльза это место, оно хранило отпечаток какой-то особой, заброшенной мрачности. По углам стояли диванчики милой желтенькой расцветочки — их оттенял мигающий, красноватый свет магических фонарей, созданными моими и Альбертины совместными усилиями. Более-менее стабильно огни горели над столами, за которыми днем и ночью кто-то что-то да строчил. Газету делала не только Жанетт — для нее одной то была слишком большая работа, — но и девочки-разносчицы, которые переодевались в мальчишек, чтобы заработать себе на пищу и кров. Женщинам физический труд воспрещался. Они приходили в подвалы через второй вход, который я пока — на всякий случай — Алексису не показывала. Мы в «Убежище» не обсуждали правила приема новичков, и решения до сих пор принимались единогласно. Теперь все могло измениться — Жанетт вполне способна сказать уверенное «нет!» тогда, когда все остальные «за». И вот вопрос — проигнорировать ее мнение и оставить право решать за большинством? Или уступить одному ее отказу? — Жанетт? — позвала я, увидев знакомый силуэт за столом. Мне повезло ее застать — на самом деле, она могла бы умчаться в поиске новостей, раз меня все эти три дня все равно что не было, и следовательно никто не открывал почтовый ящик. Ключ у меня на шее старались лишний раз не трогать и не показывать — ящик неоднократно и безуспешно пытались вскрыть, и уважаемые господа охотно украли бы ключ, если бы знали, где он находится. Не оборачиваясь, Жанетт хлестко выбросила вперед газету. Не нашу — наша не иллюстрировалась, а первую полосу этой занимало изображение пухленького плачущего младенца. — Моя мама ушла в «Убежище», — холодным тоном отчеканила Жанетт. Затем об стол с громким хлопком ударилась следующая газета. — В 18 не вышла замуж, в 20 ушла в «Убежище». — Я взглянула на разворот, где художник изобразил… неприглядного вида девицу, в которой по отдаленным признакам можно было опознать меня. Жанетт продолжила избивать бумагу. — Принц отверг, теперь я ненавижу всех мужчин. — На иллюстрации — мои длинные, светлые волосы стояли дыбом, будто меня молнией шандарахнуло. Губы — не губы, а неестественного размера алые лепешки, глаза в алых прожилках. Я не удержалась от небольшого комментария: — Весьма выразительно. Сразу видно, художник знал меня не понаслышке. — И последнее, — подчеркнуто-ласково проговорила Жанетт. — Мое любимое. На сей раз — не карикатура, а выделенное карандашом высказывание одного из профессоров-целителей: «У женщин от умственной деятельности кровь отливает от матки, и они становятся бесплодными». Жаль, профессор не уточнил, матки все-таки становятся бесплодными или женщины? — Восхитительно! — моему восторгу не было предела. Я как-то видела похожее по уровню бреда высказывание в своем родном мире, но постаралась поскорее об этом позабыть. — Интересно, а у мужчин от умственной деятельности их орган не отсыхает? Меня просто принц отверг, я не в курсе. — Мария! — Жанетт издала звук — нечто среднее между шипением и смехом. Альбертина на ее месте смерила бы меня до крайности высокомерным взглядом — ох уж эти деревенские шутки. С Эльзой о таком было шутить стыдно, она была как мама. Оставалась Жанетт, которая и сама все чаще выдавала подобное. — Я серьезно! — Я тоже. Отчего же наш улей так разжужжался? — Законопроект Марии-Альбертины. — Альбертины-Марии, прошу заметить. — Неважно. Важно, что у нас — толпа недовольных кавалеров: прикрывается женской «честью», чтобы не лишиться деньжат. — Пусть смеются сколько хотят, Жанетт. Главное — это пройти дебаты. Спасибо автору этого мира за то, что он так любил всеми правдами и неправдами подчеркивать абсолютное превосходство главного женского персонажа над остальными девушками и дамами сего мира. Для этого он придумал устройство Зала Заседаний, в котором проходил один из этапов Императорского отбора. В центре зала находилась огромная статуя, держащая две чаши: оппоненты вставали друг против друга под чашами и по очереди высказывались, а над чашами появлялась дымка разного цвета. Черный означал ложный аргумент, серый — просто ложь и подтасовку фактов. А далее — градиент от нежно-розового до ярко-алого — правильный аргумент оценивался по степени силы от слабого к сильному. Стоит хоть раз появиться черному или серому цвету — дебаты ты проиграл. В ином случае победитель определяется по количеству и качеству аргументов. Героиня некогда продемонстрировала остроумие и эрудированность, спровоцировав бывшую хозяйку тела на ложный аргумент. А теперь бывший инструмент унижения стал единственной надеждой на справедливость — будь условия менее беспристрастными, и я уверена, законопроект не дожил бы и до нулевых чтений. Однако меня тревожило не только и не столько количество карикатур на «Убежище», сколько испорченное настроение Жанетт. Я не знала, как теперь с такой темы ловко соскользнуть к Алексису — чертовы мужчины уже успели изрядно подпортить настроение моей газетчице. В стеклянной пепельнице собралась коллекция самокруток, на столе сгрудились комки мятой бумаги, на которой Жанетт явно срывала злость. Следующий выпуск «Асурии» точно будет косплеить кактус. — Послушай, Жанетт, дорогая, — так и не придумав ничего подходящего, я выпалила вопрос напрямую: — что думаешь об Алексисе? Жанетт фыркнула: — Без восторгов, — она откинулась на спинку стула и смерила меня до крайности хитрым взглядом. — А если ты о приеме на работу, то я не против, если Альбертина за. — Альбертина за, — тут же выдала я и попалась в ловушку. — Необычно для нее, да? — С невинным видом Жанетт принялась крутить в пальцах коробок спичек. — Над своими решениями она обычно так долго раздумывает. Помнится, устроила целые дебаты по поводу Эльзы. А тут — неполные три дня и короткая записочка с согласием. Чудно как-то, а, что думаешь? Я об этом и впрямь подумала, но недолго. Дебаты Альбертина устраивала каждый раз, когда в «Убежище» просился кто-то новенький. Мне повезло, что она стала второй обитательницей дома, иначе, по ее словам, я пускала бы в святая святых всякую «бесполезную публику». Благотворительностью можно заниматься и на расстоянии, а пускать в «Убежище» нужно лишь избранных, способных приносить доход и работать на престиж, считала Альбертина. Чтобы дать согласие, ей нужно было знать все о кандидатке. Иногда ее дотошность пугала потенциальных жительниц, и они сбегали, так и не получив ответа. Но на сей раз она лично познакомилась и пообщалась с претендентом — обычно все «допросы» проводила я, и поэтому у Альбертины могли возникнуть некоторые сомнения в моей беспристрастности. Поэтому я списала нынешний скоротечный успех на таланты и обаяние Алексиса. О чем Жанетт и поведала. — Альбертина-то — и поддалась чьему-то обаянию? — Жанетт выгнула бровь. — Дорогая, я верю в твои способности, но иногда твоя наивность просто изумляет. Наша ледяная королева явно почуяла большой куш и ухватилась за него. И я сейчас не про то, что он блистательный выпускник не менее блистательного заведения, маг и бездарный шпион в придачу. — Выкладывай, — со вздохом потребовала я. Глаза Жанетт заблестели от восторга — точно мистер Холмс выкладывает решение очередной загадки Ватсону. — Во-первых, он притворяется бедным мальчиком, но это совсем не так. Он бастард знатной матери, а это значит, что доступа к семейному имуществу у него нет, работы тоже нет, в крупных государственных проектах не участвует. Тогда, я извиняюсь, откуда у него деньги на королевское золото? Тем более не для магического артефакта, а в качестве цепочки для монокля? Я молчу про туфли от Руберси. Рубашки старые и потрепанные, жилеты с заплатками — а обувь стоит дороже поместья в центре столицы. — Ты уверена, что золото не обычное? — Более чем. На солнце — отблеск, как у крыльев стрекозы, ты внимания не обратила? — Не до того было. — Во-вторых, странное поведение Альбертины. Об этом я уже говорила. И в-третьих, персонально для тебя — будь с ним настороже. Не знаю, в чем его цель, но в тебе он заинтересован особенно. — С чего ты это взяла? — я почти усмехнулась. — Назови меня параноиком, — Жанетт посерьезнела, — но среди мужчин мне пока не встречалась святая Лукреция, а он с тобой подозрительно заботлив. Личная заинтересованность очевидна. Ты с ним не встречалась прежде? — Не помню, — осторожно ответила я. Возможно, Алексис сталкивался с бывшей хозяйкой тела и, может быть, даже на эту встречу намекал, но намеки я пропустила. Мне не досталось воспоминаний Марии, все, что я о ней знала, заключалось в паре строчек скудной биографии в оригинальном романе. — Ты перегибаешь. Алексис сам по себе — внимательный и сочувствующий. — Ага, а еще подозрительно много о себе умалчивающий. — Жанетт скрестила руки на груди, снисходительно ухмыляясь. — Чей он бастард? Откуда деньги и зачем ему притворяться бедным и безработным? И другой немаловажный вопрос — почему он бдел на неудобном стуле три дня с короткими, почти вынужденными перерывами? Вы точно должны быть знакомы, Мария: с другими он внимателен, но ни на кого он больше не смотрит так, как на тебя. — Ну, все, пошла лирика. — Я повторила ее позу. — Взгляды, вздохи… Не ожидала от тебя таких наблюдений. Я прислушаюсь к тебе — как и всегда, — но устраивать за ним слежку не собираюсь. Пальцы Жанетт запутались в небрежно завязанном хвосте, и длинные волнистые пряди выскользнули из прически; бывшая леди легкомысленно сдула их. — Пока и того довольно. А вот чем я недовольна, так это тем, что твои обязанности почему-то ко мне перекочевали. Почту я, конечно, не проверяла — и на том спасибо, — но жалоб и приглашений мне досталось изрядно. — Она нырнула в ящик стола и вытянула оттуда карточку, украшенную золотой нитью. — Важное только одно, но мерзкое. Очередная сволочь вышвырнула жену за порог и не дает развода. Ванесса ни еды, ни одежды нормальной год не видела, выживала на подачки родителей. Завтра откроется очередной светский салон, на котором ее супружник наверняка появится. Надо навестить. — Поняла, — я вздохнула, принимая карточку. Такие дела решаются просто — достаточно пригрозить мужу привести его обнищавшую жену на публичное мероприятие. Для многих репутация в свете значила больше любых денег — для таких алчных мерзавцев в том числе. — Только возьми кого-нибудь в сопровождение. Тебе пока нельзя выходить одной. О последнем можно было и не предупреждать. Вот только обычно я как раз и брала с собой Жанетт, а теперь она намекнула, что слишком занята для сопровождения. Что ж, если Феликс не уволочит Алексиса в единоличное пользование, то попрошу его сходить со мной — заодно поглядит на обратную сторону общества.

***

Самый важный предмет «Убежища» — ящик с почтой — выглядел как детский чемоданчик с секретами из моего родного мира. Металлический короб с ручкой прорезала длинная неровная линия — я неаккуратно выскабливала дыру обычным ножом. Но проделать такое с зачарованным ящиком мог только владелец ключа. Как и перемещать его в другое место, и уж тем более — вскрывать. Я показала Алексису место, где находился ящик, — задний двор «Убежища», стесненный непроницаемыми заборами соседних домов. Извне к нему вел узкий, извилистый переулок, но желающие отправить нам послание ни за что не перепутали бы дорогу, ибо к нему вели бесчисленные указатели из красочных оскорблений на стенах, гор мусора и раздробленной мостовой. Попавшая сюда бедняжка оказывалась в окружении бесчисленных обвинений в, мягко скажем, недостойном честной девы поведении и предложений «исправить» ее характер известным способом, будто событий, приведших ее сюда, было мало. — Мы здесь все прибираем и закрашиваем, — извиняющимся тоном поведала я. — Но за месяц тут успевают наворотить дел. Да и некоторые соседи запрещают к заборам прикасаться, явно тоже в этом участвуют. — Понимаю, — откликнулся Алексис. — Но теперь я могу помочь вам справиться с этой проблемой. — О, это было бы чудесно! Он улыбнулся, потянувшись к ящику — за дни моего отсутствия письма успели поднакопиться, и теперь груз ощутимо оттягивал мне руки. Предупредить Алексиса я не успела — его шибануло магией, и он отскочил, с изумлением прижав к груди пострадавшие руки. — Аккуратнее! — запоздало крикнула я. И хоть я знала, что следов после «предупреждающего» удара не остается, не удержалась: поставила на мостовую ящик, а сама схватилась за его руки. Кожа осталась нетронутой — даже не покраснела. Но я заметила следы старых мозолей, будто он тренируется с мечом. И давно. Алексис не вырывал рук; но я чувствовала его пристальный взгляд. — Вы удивлены? — тихо спросил он. — Немного, — я улыбнулась краешком рта, вспоминая предупреждения Жанетт. Я наугад спросила. — Давно тренируетесь? — Недавно перестал. — Он осторожно пожал мои пальцы и выскользнул из хватки. — Интересные у вас тут артефакты, однако. — Это подарок. На основание. Я подняла ящик и бережно отряхнула его от пыли, разглядывая пристально, будто бы в первый раз. Вопросы о нашем ящике давались мне тяжело, поскольку то были вопросы моих первых дней здесь — дней, которые вспоминались только в самые темные ночи. Расспрашивать подробнее Алексис не стал, как я не стала расспрашивать его о том, зачем магу-модификатору искусство владения мечом. Так мы и вернулись в «Убежище» — каждый лелея свои тайны. Мы с Алесисом заняли стол в гостиной. Он сел напротив меня за журнальный столик и сложил руки перед собой, как примерный ученик. Я почти в одиночку разбирала письма — только иногда в дни затишья ко мне присоединялась Жанетт, которая выискивала инфоповоды. И Алексис тоже быстро занял бы определенную нишу в нашем «Убежище», но про почту я все равно рассказывала каждому. Вдруг со мной что-то случится и ключ придется передать другому. — Есть три вида писем, — сказала я, открывая замок. Из открытой крышки тут же посыпалась бумага, будто сжатая до времени пружина. Девушкам приходилось грубо вталкивать свое послание. — Первый — это личные истории. Там, где девушки оставляют о себе конкретные сведения, нужно передавать Жанетт. Если никакой конкретики нет, то я забираю их к себе наверх. Второй тип — это просьбы о помощи, чаще всего нуждаются в деньгах и защите. И то, и другое можно получить только здесь — вы теперь часто будете сталкиваться с нашими гостьями. И третий тип — угрозы и оскорбления. Таких большинство, но их можно выбрасывать, не читая. — Не страшно ли вам игнорировать угрозы? — Страшно, конечно. Но ты либо борешься со своим страхом, либо он тебя побеждает. А у побежденных, как известно, горькая участь. — Я поделила горку на три части и одну из них подтолкнула Алексису. — Но теперь у нас есть вы, не так ли? Не поможете мне? — Всегда рад. С тех пор он всегда отвечал мне так — на любую просьбу.