Глава 4

День, в который я умерла, начался с кофе. Закончился — тоже им. Месяц прошел с тех пор, как я выпустилась с филфака и меня приняли на работу в издательство. Жизнь моя стремилась к лучшему: я переехала из родительского дома, перечеркнув прошлое, будто кошмарный сон; завела приятные знакомства, читала, пила кофе со сливками, слушая — вслушиваясь — в уютную тишину своей квартиры. Из единственного окна открывался вид на внутренний двор и стену соседних подъездов, поросших вьюном. С гвоздя над изголовьем узкой кровати свисал фотоаппарат, штатив стоял в углу, как наказанный ребенок; рабочий стол украшали свечи, дешевый гипсовый бюст, карты таро, книги — и от всего веяло уютным ощущением дома, которого у меня прежде никогда не было. То воскресенье я собиралась посвятить блогу, полузаброшенному на то время, пока я осваивалась на работе. Кроме тех книг, которые я «вела» в издательстве, я читала только расслабляющий ромфант — о нем, точнее о последнем прочитанном романе, я и собиралась написать насмешливый, разгромный пост. В каком-то смысле «Попаданка для императора» и впрямь была впечатляющей книгой: автор провалился по всем фронтам, бесстыдно позволяя героине нарушать законы созданного мира и при этом оставаться безнаказанной. В чудовищном мани-мирке, где все крутилось вокруг чести, манер, соблюдении приличий и — главное — мужчин, героиня позволяла себе напиваться до беспамятства и засыпать в чужих покоях, хамить всем несимпатичным ей персонажам, даже если те превосходили ее по положению, и при это умудряться с блеском проходить все испытания отбора, к которым прочие девушки готовились годами. Сюжет провисал, как половая тряпка, справившая уже не первый юбилей. В тот день во всем доме страшно пахло чем-то странным, отчего сильно болела голова. Соседи приближались к апогею ремонта. Но мне оставалось прочесть буквально несколько глав, с которыми хотелось поскорее покончить. В тронном зале собрались все придворные, император с императрицей, наследный принц и участницы отбора, чтобы объявить победительницу. Кроме главной героини все испытания отбора прошла только злодейка — единственный персонаж романа, который вызывал хоть какое-то сочувствие. Высокомерная, беспринципная и жестокая — но все-таки упрямая и волевая, и до сумасшествия влюбленная в главного героя, она всю жизнь стремилась к титулу императрицы, посвящая весь свой талант и все свои усилия этой цели. Но, конечно же, главная героиня, попаданка из маленького провинциального городка, не обладающая особыми навыками, не имеющая никаких особых интересов, обошла свою соперницу нехотя, почти случайно. Она, мол, поразила героя в самое сердце своим бесстрашием, свободной манерой поведения и логикой иномирянки. Я перечитала отзыв и, довольная результатом, опубликовала пост, когда со стороны соседей послышался странный, отчетливый щелчок — единственное предупреждение перед тем, как потолок квартиры утонул в огне. Мои родители пользовались только электрическими плитами. Так что тогда, в 24 года, я впервые услышала запах газа.

***

Я задыхалась; пространство кружилось, как в лодке. Вцепившись во что-то, чтобы удержать равновесие, я несколько раз зажмурилась. В ушах звенело — но сквозь этот звон я слышала чей-то ещё более звонкий, поразительно наглый голос. — … вы больше похожи на его тень, чем на возлюбленную, леди. Знакомые слова врезались в разум, как поезд в картонную коробку. Эта сцена — сцена из книги, которая произошла почти в самом конце. Дерзкие слова героини спровоцируют злодейку на сговор с темным чародеем; героиню похитят и попытаются принести в жертву, но герой, наконец осознавший и принявший свои чувства, спасет ее. На балу, где наследник престола должен был объявить имя избранницы, злодейку обличат и приговорят к смерти. — Вы правы, — выпалила я, выдыхая сквозь зубы. Я будто видела происходящее со стороны — смотрела на эти стены, украшенные фресками, на этих необыкновенно одетых людей, с жадностью наблюдающих за ссорой претенденток. Я зашагала назад, но наткнулась на стену из зрителей и слуг — очевидно, толпа не собиралась расходиться до тех пор, пока ссора не придет к своему логическому завершению. Я судорожно вдохнула: — С удовольствием отдам вам мужчину, который так быстро меняет предпочтения. Толпа ахнула. Пока героиня подыскивала подходящий ответ, я нашла среди толпы прореху; рядом с щуплым юношей в очках образовалась мертвая зона, которой я воспользовалась, чтобы вылететь в свободный коридор и сбежать. Ватные ноги едва меня держали. На участницу отбора, сделавшую такое скандальное заявление, оглядывались, но, слава богу, никто не решился последовать за мной. Меня трясло — от смертельной тени страха и боли, что пронзили меня еще буквально минуту назад. Из-за засилья фентези книг, сериалов и комиксов про попаданок мне хватило пары секунд, чтобы понять и осмыслить, что произошло. Смерть потрясала гораздо больше — внезапная, нелепая и чудовищная, едва не унесшая меня, как ветер — бумажный лист. Я добежала до какого-то лестничного пролета и опустилась на ступеньки, сжимая плечи, баюкая себя в объятиях — чужими, длиннопалыми и бледными руками. Я настолько погрузилась в себя, что не заметила тень, упавшую по соседству с моей. Только чей-то голос выдернул меня из этого состояния. — Он-на от-твратительна. Я резко обернулась. Рядом со мной переминался с ноги на ногу тот самый очкарик, мимо которого я пробежала; он нервно дергал наплечную сумку, краснел, не глядя на меня. — Что? — Т-та д-девушка. Он-на от-твратительна. Возможно, передо мной стояла очередная жертва бытовой мудрости и здравомыслия героини, которыми она так щедро, по просьбам и без оных, делилась с персонажами второго плана. Отвлекаясь, я почти без интереса спросила: — Почему она так неприятна? Он промолчал, сглотнув, — я не стала настаивать на ответе, только прислонилась головой к перилам. Только теперь я заметила, что по щекам медленно, лениво лились слезы, размазывая яркий макияж злодейки. Я осмотрела пояс платья — может быть, к нему была пристегнута небольшая сумочка, в которой аристократки носили мелкие предметы: склянки с нюхательной солью, зеркальца, платочки, но ничего на поясе Марии не нашла — и тут молодой человек протянул мне свой. — Благодарю, — пробормотала я. — Я м-могу пр-рис-сесть? — Да, конечно. Он опустился на мою ступеньку лестницы — но все-таки как можно дальше от меня — и вытянул неожиданно длинные ноги. Я слушала, как постепенно выравнивалось его учащенное дыхание, и потихоньку успокаивалась сама, приходя к мысли, что не знала, где находилась моя комната и где очутилась сейчас. Что, пока события не добрели до опасной точки, мне нужно срочно покинуть отбор. Что в этом незнакомом, полусредневековом мире мои прежние навыки вряд ли кому-то нужны. Но я — хотя бы — осталась жива. Да и в таком прекрасном месте: свет на лестничный пролет падал сквозь цветной витраж с изображением ночной башни. Повсюду — картины в классицистическом стиле в позолоченных рамах на фоне строгой, темно-коричновой стены. Своды потолка удерживали скульптуры волшебников в мантиях, и суровые их лица выражали сдержанное страдание. Сквозь паническое оцепенение до меня добралась здешняя прохлада, будто бы растворенная в тишине. — В-вы ск-казали п-правду? Т-только чт-то? Сплетник? Я оглядела тощую фигуру в потрепанной одежде. Весьма неожиданно. — Да. — Д-довольно см-мело. Наверное — с точки зрения местного жителя. Я пожала плечами: — Очевидно, что его высочество влюблен в другую. Я избегаю унижения — только и всего. Мы снова умолкли — на сей раз в молчании повисли какие-то невысказанные слова. Но дожидаться их появления сил у меня не хватило — я поняла, что уже пятнадцать минут веду себя вовсе не как местная жительница, и мне бы вовсе не хотелось привлечь лишнее внимание, как это случилось с моим теперешним соседом. — Простите мое недостойное поведение. — Я поднялась, радуясь, что дочери герцога не перед кем не требовалось выполнять глубокие реверансы. Он тоже спешно поднялся, кланяясь, не глядя на меня — и тут же я спохватилась. — Не могли бы вы немного помочь мне? Я заметила, что он ощутимо напрягся, прежде чем ответить: — К-как-к? — Пожалуйста, проводите меня до комнат. В порыве чувств я не заметила, что забрела в незнакомое место. Он молча кивнул и дерганым жестом пропустил меня вперед.

***

Создавалось ощущение, что в покоях Марии никто не жил. Я облазила их все в поисках каких-нибудь бумаг, заметок или дневников, милых мелочей, спрятанных, особо дорогих сердцу украшений и не нашла ничего подобного. Вся ее жизнь, жизнь дочери герцога, крутилась вокруг одной цели — и цель эта оказалась недостижимой. В какой-то извращенной мере даже хорошо, что она так и не дожила до финала истории — для нее позор на последнем балу наверняка стал бы подобием смерти. Я написала три письма, стараясь подражать старой манере: два — для родителей Марии, надеясь, что разница в стиле общения не бросится им в глаза, и одно — для наблюдателей отбора с отказом принимать участие в дальнейших испытаниях. Поднялась шумиха: едва ли не каждую минуту в двери ее покоев стучались кураторы, наблюдатели и заинтересованные дворяне, пытаясь отговорить от опрометчивого решения — все их усилия канули в пустоту. В конце концов, мне холодно сообщили, что покинуть Академию я смогу только через месяц, а до тех пор я должна хорошенько поразмыслить над своим решением. Я согласилась без споров — что месяц, что год– мой отказ от отбора все равно остался бы неизменным. Только вот я не учла, что без подготовки к испытаниям и болтовни с другими участницами, пребывание в стенах славного учебного заведения превратится в пытку скукой. Я избегала общества бывших подружек Марии, опасаясь быть пойманной на какой-нибудь незначительной лжи; в огромную библиотеку Академии, так сочно описанную автором в одной из глав романа, меня не пустили дальше порога — женщины без отдельного разрешения кого-то вышестоящего не имели права пользоваться ее услугами. Я — не главная героиня, и принц, конечно же, мне здесь появляться не разрешал, так что пришлось извиниться перед библиотекарем и покинуть местное святилище знаний, сохранив в памяти высокие, уходящие в пустоту полки с книгами, изящные окна, строгую тишину и стальной свет зала. Так что приходилось мне коротать время в прогулках по парку, в котором то тут, то там неожиданно попадались мраморные фонтаны — всегда какие-то непредсказуемые и неуловимо-разные. Я бродила, тоскуя об оставленной жизни, представляя, чем бы занималась сейчас, если бы не тот взрыв: работала бы над одной из книг издательства; шла бы в кино или кафе с подругами; отдыхала бы дома, невоспитанно хлюпая кофе, задрав ноги в коротких шортах. Олеся недавно начала встречаться с аспирантом-историком; Марина размышляла, не бросить ли ей матфак или все-таки «добить» последний год; где-то там, в оставленной мною семье, росла сестра — повезет ли ей больше или предстоит пережить и перенести то же отношение родителей, что когда-то пришлось перенести мне? Я не знала — и догадывалась, что мне больше никогда не доведется это узнать. Спустя три дня прогулок я набрела на заброшенный корпус. Крыша провалилась и обросла мхом, по стеклам шли трещины. Потом я узнала, что здесь троица перспективных студентов провела эксперимент, который обернулся трагедией. Само здание осталось нетронутым, но все люди — студенты, преподаватели, сотрудники — исчезли без следа. Корпус не решились ни восстановить, ни снести — так он и оставался посреди студенческого городка один, как памятник и надгробие. В своем родном мире я заброшенные дома разве что фотографировала: исходил от них какой-то жуткий, каменный холод и равнодушная неприветливость. Снаружи они выглядели красиво, но внутри порой и вдоха сделать было нельзя без слез: ох уж эти специфические ароматы покинутых жилищ. Но тогда мне стало настолько скучно, что я решила поисследовать корпус: вдруг там найдутся старые, позабытые кем-то тетради и конспекты? Внутри было гораздо приличней, чем я ожидала. Никаких тебе разбитых стекол, хрустящих под ногами, ни мусора, ни следов мародерства. У магических светильников кончался «заряд», и они то и дело гасли, чтобы снова зажечься, словно сражались за жизнь. Под слоем пыли тускло мерцала позолота рам, в складках знакомых статуй собирались тени, которые углублялись и расширялись к потолку, словно второй свод. Шаги мои разносились, кажется, на этажи вперед и медленно стихали, впитанные мхом, поразившим деревянные поручни лестницы. Я пошла вперед — завороженная и напуганная. Этот корпус наверняка не выделялся среди прочих — все эти длинные коридоры, украшенные фресками, гобеленами, пустыми доспехами, напольной мозаикой, витражами, строгими и изящными изгибами перил, статуями, глядящими сверху вниз пустыми белками. Увы, но книг я не нашла ни в шкафах, ни в ящиках — здесь они слишком ценились, чтобы бросать их просто так на растерзание времени. Быстро я поняла, что ни в шкафах, ни в выдвижных ящиках, ни в столах студентов и преподавателей не отыскать мне и клочка бумаги — так что просто разгуливала по проклятому корпусу. Пока не набрела на тот самый кабинет. Некогда его поделили на две части: одна — обычная аудитория с кафедрой на небольшом возвышении для преподавателя, доской, местами для студентов. А другую от случайного взгляда оберегала матовая перегородка, через которую в лучшем случае виднелись силуэты предметов. Уже позже я узнала, что так выглядели лаборатории некромантов — а перегородка нужна была, чтобы не доводить случайного визитера до истерики. Сразу же в глаза бросалась необычная для заброшенных мест ухоженность: чистый пол, поверхности с протертой пылью, целые окна. С подложки у доски свисала еще мокрая тряпка, и свет горел — яркий, только что подпитанный магией. Сквозь матовую дверь виделось, как кто-то склонился над столом; чья-то съежившаяся, согнутая фигура, столь увлеченная своим делом, что не заметила незваного гостя. Я колебалась, не зная, уйти мне или же попытаться завести разговор с незнакомцем, решившимся войти в проклятый корпус. И уже решила, что не стоит — кто знает, что за человек по ту сторону перегородки, да и вряд ли кто-то прятался бы тут ради того, чтобы его отвлекали, — но тут силуэт зашевелился, будто бы разворачиваясь. От испуга я попятилась и зацепилась за порог, невольно вскрикивая. Упала, до крови содрала кожу на обеих ладонях, а заодно — привлекла внимание незнакомца: — Кто здесь? — испуганно, но с намеком на угрозу сказал он. — И-извините, ауч, я не хотела вас беспокоить. Позвольте, я вас покину. — Мария эст Игнисс, невеста принца? — удивился незнакомец. Он приблизился к перегородке, но неожиданно себя отдернул, отступая на пару шагов. Я немного расслабилась — незнакомец не хотел раскрывать свою личность. — Да. — И тогда я замерла, надеясь, что занятой силуэт за перегородкой пожелает продолжить разговор. — Удивительно, что такая девушка могла оказаться в подобном месте. Вы разве не знаете, что этот корпус — проклят? — Знаю. А еще «такая девушка» очень скучает от безделья. В библиотеку меня не пустили, побеседовать мне не с кем — вот и брожу по опасным местечкам в надежде хоть каплю развеяться, — и с несвойственной мне наглостью, сглотнув, продолжила: — Не поможете? За перегородкой усмехнулись и с большой долей сарказма ответили: — С удовольствием.

***

Сколько времени нужно, чтобы назвать человека другом? Во многом зависит от возраста, прежде ответила бы я, и чем старше ты становишься, тем сложнее пустить человека в свое сердце. Что у ребенка займет всего пару минут, то у взрослого отнимает месяцы, а то и годы, ответила бы я. И, подумав, уточнила бы — мне, например, нужно было бы месяца два-три, чтобы назвать человека другом. На сей раз мне потребовалось чуть больше недели. Я не знала его имени, не видела его лица. За все то небольшое время, которое я его знала, он так и не решился показаться. Благодаря этой его загадочности и анонимности я так легко раскрывала душу: пусть и завуалированно, но рассказывала про своих настоящих родителей, подруг и друзей, про любовь к художественной литературе, интерес к магии, про попытки рисовать, которые прервались «из-за отбора», ведь девушке было неприлично пытаться овладеть любым искусством, кроме пения и игре на пианино. А он — он не просто слушал, а слышал и приносил мне книги по основам магии, оставлял их в ящиках стола, рядом с художественными принадлежностями. Я оставляла рисунки: пейзажи, портреты, интерьеры; он объяснял мне параграфы из учебника, саркастично изумляясь провалам в образовании леди — леди в целом, а не моих конкретно. Его, не имеющего ни малейшего представления о том, как обучают благородных девушек, крайне изумляло это светское наказание — запрещать девушкам, стыдить их за тягу к науке наук и искусству искусств. К магии. Сам он предпочитал слушать, а не говорить, но когда разговор затрагивал магию, тут же становился необыкновенно красноречив. Как и всякий человек, пламенеющий своим делом, он прекрасно учил. Не подгонял раздраженно, когда я стопорилась на очередной задаче, а терпеливо и даже мягко подталкивал к решению, и любой, самый сложный термин, в учебнике разъясненный россыпью заумных слов, растолковывал понятно и просто. Обманчивая легкость, ведь, когда он увлекался слишком сильно и его заносило, он выдавал такую речь, что понятными оставались только предлоги. Он приходил в лабораторию, как только заканчивались занятия, и уходил поздней ночью: у лаборатории некромантов был отдельный выход, опять же — для душевного спокойствия остальных студентов. Сокурсники и даже некоторые преподаватели его не жаловали по причине, которую он мне так и не решился назвать. Рос без отца и матери, учился по гранту, внешность, по его словам, имел обыкновенную и любил магию. И, кроме этого, не знал ничего о своих предпочтениях. В день, когда я уезжала, в лабораторию он не пришел. Я же оставила рисунок на столе — небольшой обычный кабинет и силуэт за матовым стеклом, подсвеченный теплым желтым цветом.