Глава 3

При свете дня Альбертина явилась в «Убежище» только спустя неделю. От начала нулевых чтений до сего дня она возвращалась в домой лишь на пару часов — принять ванну, быстро поесть и, если повезет, задремать ненадолго, так что с вопросами никто не приставал. Жанетт не признавали как представителя прессы, а остальные газеты как-то вдруг стали обходить законопроект Альбертины-Марии стороной — что могло бы быть как знаком абсолютного триумфа, так и зловещим предзнаименованием. Так что Альбертину я ждала с разъедающим душу нетерпением. Она пришла и тут же пригласила набрасываться на нее с вопросами: выглядела она поразительно для человека, который провел полторы недели на работе практически безвылазно. Эльза скрылась на кухне — готовить грандиозный пир взамен пропущенных Альбертиной завтраков-обедов-ужинов, а Феликс полностью захватила возможность довести до ума прежде заброшенные проекты. Так что у стола перед Альбертиной собрался до предела наэлектризованный триумвират — я, Жанетт и Алексис. Хоть последний за неделю неоднократно протягивал белый флаг, я лишь делала вид, что принимаю его. Алексис вернулся к своему повседневному стилю — образу робкого мальчика в растянутых рубашках, — вот только я никак не могла отделаться от мысли, что это только маска, причем одна из многих. А настоящее лицо он показал тогда, в салоне — лицо мужчины, сильного, властного, уверенного, лицо человека, без колебаний распоряжающегося чужими жизнями. И если бы не обещание, Алексис убил бы барона — без сожалений. Жанетт легко считывала атмосферу, а потому заняла место посередине, между нами двумя. А заодно такое разделение позволило проверить еще одну теорию нашей журналистки — теорию, по которой эти двое спелись, пока я валялась в отключке. — Нулевые чтения завершились нашей абсолютной победой. Альбертина славилась своей сдержанностью, но не настолько глубокой, чтобы сообщать радостную весть похоронным тоном. Я и Жанетт подались вперед, справедливо ожидая продолжения — но следующую фразу Альбертина произнесла, глядя прямиком на Алексиса. — Великий герцог Вайрон отмалчивался все время диспутов. Мы с Жанетт переглянулись, пока те двое разговаривали друг с другом. Новость настораживала; герцог Вайрон оставался самым умным и самым ярым противником Альбертины на политической арене. Он первый поддержал желание наследного принца жениться на откровенно невыгодной девушке и развернул из этого шага целую пиар-кампанию: история любви наследного принца и нетитулованной дворянки из разоренного семейства растерзали на романтичные гравюрки и не менее романтичные баллады. Кроме того, герцог всячески поддерживал дорогостоящие развлечения принца — из этого у Альбертины складывалось ощущение, что герцог метит в фактические правители, в императоры без короны. Постепенно образовывались две фракции, чьи границы, однако же, оставались зыбкими — не то чтобы фракция наследного принца как-то серьезно противилась герцогу Вайрону, они лишь готовились, чуть что, встать на сторону принца. Намного интереснее и острее в этом плане было отношение обеих фракций к нейтральному меньшинству — меньшинству, которое возглавляла Альбертина. Нейтралитет ослаблял и сдерживал власть обеих сторон. Но что взволновало нас с Жанетт гораздо больше в ту минуту: — Вы даже не скрываете, что сговорились, — лениво отметила Жанетт, подпирая ладонью щеку. — Будто бы ты не заметила. — Так я и не для тебя это говорю. Правда, Мария? Жанетт с ленцой повернулась ко мне. Вместе с нею на меня глядели и двое заговорщиков; я выпрямила спину почти до хруста и прокашлялась, обращаясь — демонстративно — к одной лишь Альбертине: — Я не одобряю рискованных планов. — Никакого риска для «Убежища», — заверила меня Альбертина. Вместо ответа я молча ткнула пальцем в вышитый Эльзой девиз. Альбертина обреченно вздохнула, на секунду зажмурившись. Ее пальцы, сложенные в замок, сжались до побеления: — Нельзя вечно жить так, как мы сейчас живем, — глухо пробормотала она. — Барон де Наль нанес нашей главе смертельное оскорбление, а мы не можем воздать по заслугам такой мелкой сошке. Один только этот случай приводит меня в бешенство — а такое происходит постоянно. Каждый дворянин, каждый сопливый сынок, живущий на деньги своего папочки, может сделать с нами что угодно, а мы не в силах будем защититься. Я решила — если есть возможность вытащить нас отсюда, я обязана ею воспользоваться. — Ох, Альбертина. — От одной только мысли, какой возможной опасности она себя подвергает, ком вставал в горле. Будь на моем месте кто-то более одаренный, кто-то намного лучше разбирающийся в стратегии и тактике, во всех этих политических играх, и ей не пришлось бы сейчас подвергать себя риску. — Мы можем чем-то помочь? — Нет, — вместо Альбертины ответил Алексис. — Это было мое условие. Чем меньше человек вовлечены в это дело, тем лучше для нас всех. — Он прав, — откликнулась Альбертина уже как обычно бесстрастно. — И раз уж с этим мы разобрались, то продолжим. Нулевые чтения без участия герцога Вайрона прошли без сучка, без задоринки. Оппонентов у Альбертины набралось много, но ни один из них не порадовал ее сложным, по-настоящему интересным и глубоким аргументом, и каждый из них в той или иной степени апеллировал к абстрактной «женской чести» и востребованности закона. Герцог Вайрон же настолько отстранился от дискуссии, что не писал речи даже собственным приближенным и обрек их на полный, иногда позорный, разгром. Сообщив новости, Альбертина попросила принести ей еду в комнату: она слишком устала для посиделок за компанию. Жанетт, как обычно, тонула в работе, и только я оставалась сравнительно не у дел. Иногда я помогала с газетой, иногда — скромно подавала инструменты Феликс, иногда занималась благотворительностью, но своего дела у меня в «Убежище» не было. Дни я коротала за перечитыванием почты, рисунками и дневниковыми записями. Сейчас же я собиралась дождаться кулинарных шедевров Эльзы, чтобы отнести их несчастной Альбертине — та редко обременяла нас подобными просьбами, так что бедняжка наверняка проголодалась просто чудовищно, и лишь из аристократической привычки не подавала виду. Но, заметив, что в гостиной задержалась не только я, поднялась: мне не хотелось оставаться наедине с Алексисом, как бы очевидно он ни стремился к примирению. Он тут же соскочил со своего места. — Постойте! Я послушно развернулась к нему, чуть пятясь, пряча руки за спиной. Я ждала вопроса в духе «почему вы меня игнорируете?» или «что вас так беспокоит?» — и ко всему я приготовила прямой и жесткий ответ. У него получилось меня удивить: — Еще вчера я перевез свою библиотеку. Мне показалось, что вы очень интересуетесь художественной литературой, а в моей коллекции можно найти пару-тройку занимательных романов. Не желаете посмотреть? Усилием воли я подавила порыв немедленно согласиться. Но эти широко распахнутые глаза, эти пальцы, нервно поправляющие пенсне, этот застенчивый голос напомнили мне, что человек передо мной — насквозь фальшивый, что он до головокружения легко меняет роли и амплуа. Где настоящий Алексис — тот, который вынуждал задыхаться в потоке немыслимой силы, или этот — застенчивый и мягкий юноша, ищущий одобрения? Я ощущала, что меня всеми силами втягивают в игру, правила которой мне не объяснили. Опасное чувство. Тревожащее. — Зачем вам это? — глухо вопросила я. — Вы уже заключили с «Убежищем», надеюсь, взаимовыгодную сделку. Вам нужно что-то еще? Вот передо мной стоял невинный мальчик — и вот, одна секунда, зловещая, меланхоличная усмешка — и передо мной уже кто-то совсем иной. Его способность к перевоплощению начинала по-настоящему меня пугать. — «Вы с «Убежищем»? — грозно повторил он. — Намекаете, что я здесь чужак? Я не задумывалась о смысле фразы — но после случая в салоне я начала относиться к нему как к посетителю. В то время как сама не так давно представляла его девушкам и боялась, что Жанетт решительно откажет принимать Алексиса… — …Нет. — Тогда почему я не могу рассчитывать на такое же, как и ко всем остальным, отношение? Чем я так оскорбил вас, что не смею надеяться разделить с вами дружескую беседу? Он прав — он никак меня не задел, напротив, только делал, что пытался защитить. Но эти резкие перемены в его образе, в его личности — они не просто настораживали, они меня пугали. Я сжала ладони в кулаки и опустила глаза в пол, тихо признаваясь: — …Я вас боюсь. Из-за того случая. Из-за того, что не знаю, кто вы на самом деле. Вокруг вас слишком много секретов и недомолвок, господин Алексис, и я не чувствую себя в безопасности. И, проверяя третью догадку Жанетт, несмело добавила: — Я сомневаюсь, что мы знакомы чуть больше недели. Вы проявляете уж слишком много интереса к моей жизни. Повисшая тишина угнетала. Я бросила разглядывать узоры на паркете и подняла голову. Увиденное меня поразило — лицо Алексиса выцвело до меловой бледности, будто он вот-вот готов был упасть в обморок. И все же хмуро и настойчиво глядел прямо на меня, словно ждал, когда я решусь посмотреть на него в ответ. — Вы меня боитесь? — промямлил он неверяще, отступая, давая мне больше свободного пространства. А после нервно облизнул губы, набрал грудь воздуха и произнес четко и торжественно — так, что в любом другом случае его слова показались бы смешными и нелепыми. — Клянусь, я последний человек, которого вам следует бояться. Он так и не ответил, познакомились ли мы куда раньше — я бы не удивилась, если бы узнала, что он его и вовсе не услышал. Я собиралась повторить вопрос, но сбоку раздался грохот, от которого я подскочила, стремительно оглядываясь. В дверном проеме стояла Жанетт: она задыхалась от бега, стискивая в руках свежий номер газеты-конкурента. Застав нас, она развернула стиснутую бумагу одним рваным движением и ткнула пальцем на заголовок первой полосы. «Зверское убийство в самом сердце столицы: барон де Наль найден мертвым». Черт возьми, ничего подобного в этом слащавом романе я не читала!