Глава 8

— Как здорово он за вас заступился! — со счастливой улыбкой рассказывала Феликс. — Я так запереживала, когда ее высочество на вас взъелась, но Алексис так самоотверженно заступился. Не каждый бы на такое решился, пусть и с императорскими привилегиями. Я сидела в комнате Феликс, помогала ей упаковывать хрупкое оборудование. Для того, чтобы упаковать творения Феликс, пришлось пожертвовать прошлыми выпусками газеты Жанетт и забить чемоданы обрывками бумаги доверху. Наносить противоударные чары пока было нельзя — шел этап сборки, когда заклинания наносились на каждую отдельную деталь механизма и любая сторонняя магия могла безвозвратно повредить «начинку» батарейки. Странно, что не об этом решила заговорить Феликс. — Нам повезло с ним, — сдержано откликнулась я. И не стала сообщать, что все еще подозреваю его в убийствах. — Тебе повезло, — мягко сказала она. Я замерла. От удивления. Обычно Феликс была далеко от бытовых сплетен. Посудачить о новостях и перемыть знакомым первым лицам Империи косточки любили у нас все — в том числе и Альбертина, маскируя самое обыкновенное любопытство под деловой интерес — все, кроме Феликс. Нам иногда приходилось по нескольку раз просить ее прочитать нашу же газету — но она с поразительным для такой умной девушки постоянством забывала о ее существовании вовсе. Полное равнодушие к событиям вовне, к отношениям между людьми мы все вскоре списали на одну из очаровательных странностей Феликс и перестали донимать ее попытками завести светский разговор. Если я кому-нибудь скажу, что Феликс сама подняла подобную тему, мне ведь никто не поверит. Так и вижу обеспокоенные лица, чуткие вопросы: «Переволновалась?» — и прохладные ладошки, прижимающиеся ко лбу, чтобы проверить температуру. Я положила деталь батарейки в чемодан и нервно вытерла руки. — Они с Альбертиной, возможно, пара. — Вот как, — откликнулась она полным вежливого равнодушия тоном. То замечание мне, наверное, послышалось. Повисло неловкое молчание. — Или Альбертина одна в него влюблена. Феликс загадочно улыбалась, обматывая газеткой пластину батарейки. Мне почему-то захотелось провалиться сквозь землю — звучало как оправдание младшеклассницы. Но я делилась своими наблюдениями — отчего же мне теперь так неловко? — Мне кажется, ты ошибаешься, — спустя некоторое время, когда я порядком успела повариться в аду стыдливости, возразила она. Я не стала развивать эту тему — пожала плечами и спросила совсем о другом: — Ты готова к выставке? Она нервно посмеялась: — Я уже набросала несколько черновиков вступительной речи, — «несколько» в ее случае означало штук тридцать яростно исчерканных листов, — но ничего хорошего так и не получилось. Мой старый грех, я вечно то затягиваю, то тороплюсь, то увлекаюсь терминами, так что, наверное, посетителям будет уже неинтересно… И когда пишу, думаю все время, а вдруг что-то сломается и не сработает? А если я все слова забуду, что мне тогда делать? Или вовсе не успею доделать батарейку к выставке? — Ты же сама сказала — последний этап остался, нет? — Да, но чем ближе выставка, тем больше всякой чепухи в голову лезет, — она неловко вжала голову в плечи, будто защищаясь. — Раньше мой муж всегда стоял на сцене, а я наблюдала за ним из зрительных залов. Наверное, было бы здорово, если бы он честно продавал мои поделки, — «поделками» она скромно называла свои изобретения, которые уже не первую выставку занимали первые места. Но беспокоило меня совсем другое. Феликс редко говорила о своем бывшем муже — иногда из-за ее эксцентричного, немного детского поведения забывалось, что он и вовсе у нее был, — поэтому мы все ценили, как сокровище, те мгновения, когда она все-таки робко приоткрывала завесу тайны над своим прошлым. Мы все немногое о ней знали — лишь то, что она из мещан и вышла замуж, «как все». — Ты любила его? — спросила я осторожно. И не ожидала, что мне ответят без малейших колебаний. — Сперва нет, — она хмыкнула, — мы познакомились у алтаря, какая любовь? Но потихоньку я узнавала его, — она грустно улыбнулась, — знаешь, он был такой яркий, такой живой и любопытный, понимающий и добрый; и я так хотела быть на него похожей, что не замечала, как этот свет ослепляет меня. Мне казалось, что я должна хоть как-то компенсировать… себя, свое присутствие рядом с ним, казалось, что он заслуживал супругу получше. А он, как понимаешь, не спешил рассеивать мои тревоги. — Мерзавец, — глухо ответила. — Разве? — Она пожала плечом. — Я думаю, это так по-человечески — пользоваться тем, что тебе предлагают добровольно. — Она закрыла чемодан и, повернувшись ко мне, смешливо добавила. — Чаще всего ты сам в ответе за собственные страдания. Она припомнила мне мои же слова, что я частенько адресовала тем девушкам и женщинам, которые не решались покинуть своих жестоких мужей и отправляли в «Убежище» уже не первое жалобное письмо. В их посланиях я часто сталкивалась с надеждой получить одобрение, жалость и сочувствие, желание вместе с кем-то обругать жестокого мужа — то есть лишний раз получить подкрепление чувству собственной исключительности. Жертве, которую часто хвалят за страдание, выгодно оставаться жертвой. А местных женщин только за качества жертвы и хвалят. Ты такая терпеливая, добрая, слабая, такая нежная и такая наивная… И мало того, что хвалят — таких и предпочитают брать в жены. Вот где бы сейчас была Феликс, если бы была покорней и тише? Уж точно не в тесной комнатушке, куда едва помещались все ее вещи. Не спала бы на тесной односпальной кровати, что надсадно скрипела при каждом неосторожном шевелении, в соседстве с книгами и промасленными железяками. Не стирала бы себе одежду, не грела бы воду для ванной в кастрюльке, не собирала бы сейчас чемоданы, чтобы сбежать от небезопасного дома… И вечерами, при свете яркой магической лампы, уверенно подписывала бы свое изобретение чужим именем. И, спрашивается, какая жизнь хуже?

***

К вечеру все, кто не покинул «Убежище», собрались в гостиной, будто сговорились. Из семерых нас осталось только четверо: Феликс и Эльза с ребенком уже обживались на новом месте, ибо им-то точно не следовало сталкиваться и с малейшей опасностью. Нам же надлежало решить: дерзнуть и остаться присматривать за «Убежищем» или покинуть его и наверняка остаться целыми. Жанетт была бледнее облака — я знала, что только пожар заставит ее покинуть печатный станок, но ей только что пришлось снимать с петли подвешенную перед черным входом едва не задушенную кошку. Я колебалась — мне хотелось проследить за Алексисом, поэтому мой ответ зависел от его, но я бы предпочла остаться в «Убежище». А вот Альбертине стоило уйти, поберечь себя. Первое чтение маячило не за горами, и на нем обязан был присутствовать сам император с абсолютным правом вето. О чем я тут же ей напомнила. Альбертина промолчала. Она сидела на стуле напротив дивана, где по разным краям расположились я и Алексис — и было видно, как ее взгляд мечется между нами двумя. Алексис кивнул, и тогда Альбертина поднялась с места, сообщив: — Тогда я вас покину. В голову пришла глупая мысль — интересно, каково было бы играть с этими двумя в «Мафию»? У них какой-то телепатический уровень взаимопонимания — с полувзгляда, с полужеста. — Тебе бы тоже стоило пойти с ними, — сказала Жанетт. Обращалась не ко мне, но я за спиной отвернувшегося Алексиса сделала большие глаза: после того, как Альбертина решила уйти, я уж точно не оставлю Жанетт одну! — Я туда, куда и Мария, — ответил он, подвигаясь ко мне поближе с невинной улыбкой. — А Альбертина? — невольно выдохнула я, не успев зажать себе рот. — Альбертина? Конечно же, я провожу ее: опасно идти в одиночку. Жанетт надоело подпирать стенку и она плюхнулась между нами. Улыбка Алексиса застыла — это я успела заметить, перед тем как кудрявый пучок Жанетт заслонил мне весь обзор. Алексис откинулся на спинку дивана — Жанетт отзеркалила жест. — Вам не стоит утруждаться. Путь неблизкий, а мы тут и сами справимся, — голосом, полным сладкого яда, пропела Жанетт. — Что вы, что вы. Мне вовсе нетрудно. Я бы и вас сопроводил в безопасное место. — К сожалению, Марию никак нельзя оставлять одну. В последнее время у «Убежища» крутятся всякого сомнительного вида преследователи. — Тогда я тем более должен остаться. Кому, как не мне, следует отгонять от нее надоедливую моль. Не хватало только попкорна. Дележку территории прервала Альбертина — она спустилась вниз и глядела на сию сцену как многодетная мать, уставшая от драк своих шкодников. С неохотой Алексис поднялся с места и последовал к выходу, пообещав мне: — Я скоро вернусь. — Будьте осторожны, — попрощалась Альбертина. Мы проводили их до крыльца черного входа — там они скрылись в переулке, и Жанетт резко захлопнула дверь, оборачиваясь ко мне. — Он наглый, — заявила она рассерженно, и я не удержалась от шпильки. — Да, есть между вами что-то общее. — Жанетт обозленно фыркнула и разыграла обиду: развернулась и быстрым шагом направилась обратно в гостиную. Я последовала за ней. Лишенное большинства обитателей «Убежище» как-то неуловимо стихло, опустело. Глядя на вышитый полог на потолке, я вспомнила, как мы учили Эльзу читать и писать — поочередно, иногда сквозь сопротивление крестьянки, которая всю жизнь провела «без этой вашей зауми». «Стара я стала уже, — повторяла моложавая женщина чуть за тридцать, — какая уж тут грамота». Пока Альбертина в ультимативной форме не заявила — или так, без капризов, или возвращайся обратно к мужу. И сладкий вкус свободной жизни без побоев и пьянок оказался ценнее горечи гранита науки. Первым ее высказыванием, совершенным добровольно без ошибок, подсказок и понуканий, были эти слова — все еще лучшее ее творение. Вскоре пришла Жанетт — и принесла с собой табак и мундштуки, спрятанные в ящиках стола, чернила, дерзкую по местным меркам моду на мужские штаны для женщин. Вместе с нею «Убежище» стало пополнятся мебелью, неизвестно откуда взятой за бесценок: в зеленый цветочек, смешной и потертый диван, строгие, орехового цвета стулья, столик, цветочные горшки. Помню, случился с горшками конфуз — Жанетт с недоумением рассказывала, как с центральной площади перед королевским дворцом кто-то осмелился украсть цветы, и уже день спустя обнаружила кражу в собственном доме. Хорошо, что никому и в голову не пришло связать этот случай с нами. Затем пришла Феликс — ее бессонные ночи, ее плакаты, идеи, проекты, кружки кофе, оставленные по «Убежищу» как следы, ее тишина, разбитое сердце, скудный гардероб и горящий взор, ее безусловная вера в каждую из нас. Здесь от нее — пятно на ковре, лампы, сушилка в кладовке, утюг, который почти похож на мой, земной. И Алексис. Алексис с его одержимой — наконец я это понимаю — тягой к самозащите. С его приходом здесь повсюду расставлены кристаллы, начиненные защитными заклинаниями, мы сами покрыты ими сверху до низу. Какую жизнь нужно вести, чтобы так болеть безопасностью? Какую жизнь нужно вести, чтобы суть твоей магии была — тьма и золото? Я помнила, как все было до них. До каждого из них. — Я схожу на чердак, — полувопросительно сказала я. Жанетт кивнула: — Я присмотрю.

***

Чердак не трогал никто. Почти музейное пространство — хотя Альбертина еще застала то время, когда я им пользовалась. Куча наваленной ветоши, пропахшей плесенью и алкоголем, сломанная дешевая мебель, бутылки — и пыль, кругом пыль и неразбавленная темнота. Когда-то чердак был единственным местом, где в принципе можно было жить. Теперь он стал куском прошлого — драгоценного и пугающего, прошлого, которое не исправить, не перечеркнуть и не забыть. Здесь, как семя сорняка, я нашла подходящую почву и проросла, крепко вцепившись корнями в землю. Возвращалась с работы, на которой обманывала матерей купеческих дочек, что научу их дитятко столичным манерам и танцу, моде и грамоте — на деле могла помочь лишь с последним, все остальное и сама постигала в процессе. Возвращалась и разглядывала ящик — тот самый, в который собирали письма — и думала, думала, думала… Думала и вспоминала — сытый вечер в лаборатории заброшенного корпуса, ощущение тайны и равенства; и тем ценнее для меня были те неполные две недели с неизвестным молодым человеком, чем больше я осознавала, насколько сильно он отличается от здешних мужчин. Наверное, поэтому он был так одинок. Такое же ощущение инаковости исходило только еще от одного мужчины. Алексиса. Но если первый хоть и находился в тени, за матовым стеклом, все же весь был — нараспашку, и откровенность в его речах следовала за откровенностью, то Алексис, улыбчивый и светлый, был как актер маски в ярком театральном свете — один образ сменяется другим, и за этими ширмами уже не чувствуешь ядра, не ощущаешь правды. Тайны волоклись за ним, как свита за императором, и вопрос о его истинном отношении ко мне — самый последний в этой очереди придворных. Наощупь я нашарила кипу бумаг и карандаш, зажгла светлячок щелчком пальцев — свет очертил нетронутое гнездо из тряпья, на которое с ужасом некогда глядела утонченная Альбертина, в первый и последний раз пожалевшая о решении сбежать. Между набросками находились чистые листы бумаги — их-то я как раз и искала, — и поставила первую едва заметную точку в центре листа, еще сомневаясь. Прежде, до переселения душ, я не верила в магию и заговоры, но местный мир подталкивает к магическому мышлению. И здесь, в мире волшебства, существовали свои суеверия; например, задай вопрос огню, подари подарок — и ответ скоро придет к тебе. Мой вопрос и мой подарок были едины в двух лицах — и я набросала старую лабораторию некромантов в разрезе, где по одну сторону стекла сидела девушка, ждущая, когда ей откроют дверь, и юноша, что устал притворяться заикой. Юноша, что никогда не назовет себя даже на прощание, ведь секрет его личности слишком опасен для них обоих. «Алексис?» — подписала я свой дар и оставила на полу. Надежда, что нас оставят в покое после сегодняшнего выступления императорского сына с женой, покидала меня — я слышала, как рядом с домом поднимался шум. Я спустилась вниз, прошла, чуть замерев у своей комнаты, и вернулась в гостиную. Жанетт пропала — нашла ее в темной прихожей, неподвижно замершей у окна. Я знала это ее выражение лица, позу, пальцы, впившиеся в предплечье до побеления костяшек — все напряженное усилие казаться бесстрашной. Жанетт чаще всех нас сталкивалась с передрягами — и поэтому больше остальных боялась очередной. — На этот раз у нас есть надежная защита. Она вздрогнула, когда услышала мой голос и хрипло ответила: — Я вижу. Наглец хорошо постарался. К черному входу и близко подойти никто не сможет, весь переулок пуст. Но Мария, — она сглотнула, — ты бы видела, чем они бросались на этот раз. Я выглянула вместе с ней. Толпа стояла, растерянная, утратившая цель визита, но не желающая уходить. Кто-то кричал: «Прочь, убийцы», и остальные подхватывали вопль. Темнота, огонь, крики — словно Варфоломеевская ночь раскинулась совсем близко. — В этот раз они не уйдут так просто. — Очевидно. Дрожь охватывала от одного зрелища — выхваченные алым тела, заполонившие улицу от края до края, свирепая жестокость, различаемая в каждом вопле. С первобытным ужасом я представляла, что настигло бы нас, если бы не Алексис — толпа смяла бы «Убежище», не заметив, растоптала бы без капли милосердия. Я отошла от окна и потянула за собой Жанетт — нам обеим не следовало смотреть на толпу. — Может, ты все-таки завтра уйдешь? — ласково спросила я. Никто не стал бы осуждать ее за «побег» — это и «побегом»-то не назвать. Но она покачала головой и выдавила: — Типографский станок. Я хмыкнула, усаживая ее на диван, — все мышцы Жанетт одеревенели. И все же я оставила ее и пошла на кухню, чтобы заварить успокаивающих травок Эльзы — нам обеим сейчас этого не хватало, — пока в душе у меня клубилось дурное предчувствие. «Типографский станок», — что-то меня в этой короткой фразе беспокоило, почти пугало, бередило и без того натянутые нервы. Я бросила заварку в чашку, плеснула кипятка и уже хотела отнести ее Жанетт, как услышала скрип дверных петель. Чашка выпала из рук, заливая пол и подол юбки кипятком — я отскочила и попала в тиски чьих-то рук, вскрикнув. Со стороны гостиной загремело, но прежде чем Жанетт успела ворваться на кухню, надо мною произнесли: — Все хорошо, ты не пострадала? — Н-нет, — мне захотелось смеяться — надо же было испугаться этакой чепухи! — Платье плотное, кипяток не задел… Он махнул рукой — ткань высохла тут же. Этим заклинанием и я владела, только от тревоги позабыла все слова и жесты. Алексис медлил, не спешил отстраняться, но и не приближался — так и сжимал мое плечо, будто обозначал присутствие; а я ощущала, как пальцы его плотно втискиваются в платье. Такое яркое, настойчивое ощущение — будто он дотрагивался до голой кожи. — Я не помешала? Во второй раз я отшатнулась и испытала странный порыв поправить платье и прическу. Алексис не шелохнулся — только рука, удерживающая меня, медленно опустилась — и с каким-то сложным выражением лица посмотрел на Жанетт. Девушка с приподнятыми бровями оглядывала сцену: разбитую чашку, еще испускавшую парок воду, рассыпанную заварку, нас двоих, стоявших друг напротив друга. — Да, есть такое. — Вовсе нет. Мы с Алексисом ответили одновременно и тут же друг на друга взглянули. Это чему такому интересному помешала нам вдруг Жанетт? Или он ее, как тогда в гостиной, просто провоцирует? Жанетт закатила глаза и, войдя на кухню, уселась на стол. Она небрежно откинулась и с ухмылкой обратилась ко мне: — Я не блюститель нравов, но тебе нынче опасно находится одной, не думаешь? — И колко глянула на Алексиса, намекая на одну из таких «опасностей». Алексис улыбнулся сладко, как светский подхалим: — Насколько мне помнится, в словаре «охрана» и «преследование» не указаны как синонимы. — Какое мудрое замечание, — ахнула она, глядя на Алексиса почти с любовным восторгом. — Жаль, что некоторые хоть и способны к месту вспомнить книжную премудрость, не могут воспользоваться ею на практике. Количеству яда в застывшей улыбке Алексиса позавидовала бы кобра. Я же наблюдала за ними в смешанных чувствах: то ли разнять детишек в песочнице, то ли потосковать о попкорне. И все же острый намек Жанетт на наше с Алексисом предполагаемое давнее знакомство немного и меня задел. — К чему упоминать тех, кто с нами никак не связан, — Алексис приподнял голову — и высокомерию его взгляда позавидовал и наш уважаемый кронпринц. — Неужели отважная журналистка напугана настолько, что не в состоянии сформулировать уместную мысль? — Да. Алексис растерялся — повисло молчание, и я вспомнила, зачем вообще пошла на кухню. В чайнике еще оставалась вода на одну чашку — я снова быстро, дергано засыпала заварку, пока наш маг подыскивал верные слова. — Не нужно бояться, никто не посмеет причинить вам вред. Дом надежно защищен — вы сами видели, как я ходил по «Убежищу» и накладывал чары. Никто с дурными намерениями не доберется и до ворот. Я как раз наливала кипяток и едва во второй раз его не пролила. Я поняла, почему упоминание типографского станка так напрягло меня. — Жанетт. Ты показала ему тайный ход? Ответ я услышала еще до того, как он был произнесен — в молчании, прозвучавшем как порвавшаяся струна. — Нет, — сказала она.

***

К подвалу мы направились вместе, но спустились лишь двое — Жанетт и Алексис дружно уговорили меня не идти за ними, если все-таки что-то пойдет не так. О тайном ходе знали многие; им не из скрытности, но из удобства пользовались многие помощницы Жанетт. Помощницы, которые все до единой находились в крайне уязвимом положении: у кого — больной родственник, на лечение которого не хватает денег, кто — сирота из местного дома призрения, места неуютного, мрачного и — в особенности для девочки — небезопасного. Так что на каждую из них, при желании, легко было надавить и заставить проговориться — есть, мол, один заброшенный склад в городе, где потолок такой шаткий, что нищие боятся оставаться там на постой. Вот из этого-то склада и можно спуститься вниз, и дальше — по коридору… И я надеялась — как же я на это надеялась! — что Жанетт не сказала о проходе из забывчивости, а не из умысла. Что я не ошиблась, оставив их одних, и если что-то все-таки случится, и внизу их поджидает опасность — они помогут друг другу. Но если… С улицы до самой кладовой доносился шум: у ворот «Убежища» толпились люди, которые не теряли надежды добраться до нас — и если им повезет, мы вряд ли выберемся отсюда в целости и сохранности, если выберемся вообще. Ни шума, ни бремени этих мыслей я не выдержала, и все-таки отправилась приглядеть за ними. Подвал, вопреки обыкновению, был ярко освещен. Между деревянных ощерившихся щепами колонн проплывали пульсары, и поэтому комната, прежде казавшаяся мне необъятной, вдруг обмельчала, предстала в нелепом своем обличии. Мокрые пятна плесени, трещины, ржавые потеки десятилетней давности — наш подвал уже давно нуждался в ремонте. Жанетт стояла у драгоценного типографского станка и гладила его, словно большого зверя; она задумчиво следила за тем, как Алексис от одного стола медленно переходит к другому, проводя над поверхностью руками. Весь стол на секунду охватывала зеленая дымка, чтобы после сразу погаснуть — чары для выявления магического вмешательства не обнаруживали ничего странного. И от подобного вторжения прежняя Жанетт рвала бы и метала — только нынешняя молча и напряженно кусала губу почти до крови и хмурилась. И для кого угодно другого — Альбертины, Эльзы, Феликс, Эдди — я бы нашла правильные слова утешения; но Жанетт бы только взъелась на подобную попытку. Слишком ответственная — и чтобы утешиться, ей нужно было сначала хорошенько себя взгреть. — Если что-то случится — это будет моя вина, — твердо произнесла она, будто провозгласила государственную резолюцию, когда я решила приблизиться. Спорить с ней в таком состоянии было все равно что пускать силы и время на ветер, так что я зашла с другой стороны: — Но, скорее всего, ничего не случится. Прошли всего лишь сутки, прежде чем произошло нападение — представь, как быстро нужно соображать и досконально нас знать, чтобы найти кого-то из девочек, угрожать ей, придумать план, заставить кого-то или самому проникнуть сюда, спрятать подлянку, скрыться. И все это — без шума, рискуя каждую секунду быть пойманным тобой или кем-то из нас. Сомневаюсь, что найдется подобный человек, а если и найдется — то зачем ему интересоваться мелкой сошкой, вроде нас? — Ты слишком себя принижаешь, — неожиданно встрял в разговор Алексис. — И слишком принижаешь свое «Убежище». Разве не к нам сегодня заявилась наследная чета? — И герцог Вийон. Впрочем, я понимаю, почему ты его не упомянул, — Жанетт хмыкнула. — Тоже совесть мучает, а? А Альбертина знает, что он пришел полюбоваться на тебя? — Жанетт, — оборвала я. Она неохотно опустила взгляд. А Алексис, выдержав долгую паузу, почти прорычал: — Знает, — и умолк. Одно слово — и столько неожиданно-ожидаемых признаний сразу. Альбертина выступала в качестве политического оппонента герцога и часто ставила палки ему в колеса — и тем не менее ни разу не становилась объектом столь пристального внимания. А Алексису стоило мелькнуть пару раз в обществе, как Вийон мчится к нему навстречу, прихватив с собой наследного принца — ну, не странно ли? А этот намек на чувство вины нашего мага — уж не считает ли Жанетт, что все наши последние неприятности подстроены герцогом? И кто тогда, черт возьми, Алексис такой, раз Вийон применяет против него такие жесткие и сильные средства? — Где проход? — спросил он, не оборачиваясь. Я показала на шкаф — на эту груду накренившихся, грубо сколоченных досок в ряду таких же товарок. Но задняя его стенка не прислонялась к каменной кладке, а служила дверью; остальные шкафы Жанетт нагружала архивными номерами газеты, стянутыми бечевкой, и только этот для удобства оставался праздно-пустым. Алексис открыл его и потайную дверь, запустил в пустоту коридора несколько пульсаров — и никаких признаков жизни, кроме плесени… …она нашлась на стопке бумаг в последем шкафу, который Жанетт еще не успела заполнить до конца. Дрожала, прижимая к себе бутылку с зажженным фитилем, но вот странность — тот не спешил догорать до конца и падать в бутылку с неизвестным, но слишком просто угадываемым содержимым. А когда Алексис резким движением попытался ношу у нее отнять — дернулась неестественным, будто и не своим движением, рискуя разбить стекло. — Я-я-я д-д-должна пер-р-редать по-по-послание… — Мария, отойди, — Алексис вскинул руку, отгораживая меня, и сам отступил. Нас накрыл щит. — …лллорду Алекс-кс-ксису с наилууучшими пожжеланиями от-т семьи. Фитиль упал в бутылку. И все потонуло во взрыве.