Глава 7

После этого дня над «Убежищем» нависла странная, напряженная атмосфера. Эльза отказалась разговаривать с Жанетт и мной до тех пор, пока мы не помиримся с Алексисом и Альбертиной. Ее сынок Эдди отказался от своих обычных уроков со мной и молча пробегал мимо, когда я о них напоминала; Альбертина одарила при встрече сухим приветствием и наглухо заперлась в своей комнате; Алексис больше не подходил с кружкой чая, предлагая перемирие, а бродил по «Убежищу» мрачнее тучи и только бормотал вязь заклинаний, которые восстанавливали последствия погрома и защищали вещи от дальнейших разрушений. Я подозревала, что это заклинание прежде не существовало — по крайней мере, в учебниках по бытовой магии для женщин оно не встречалось, а значит, мы снова воспользовались услугой стоимостью в торговое судно. Жанетт связывалась с людьми, готовыми за деньги оправдать хозяйку «Убежища». Феликс готовилась к презентации и началу продаж «магических батареек» и комнату покидала только для того, чтобы навестить макет мобиля — так что я почувствовала себя объектом всеобщего тотального бойкота, который не выдержала и суток, так что шутливо намотала на карандаш полоску белой бумаги и с белым флагом пошла мириться к Альбертине. — Тук-тук. Можно? По ту сторону двери мне ничего не ответили. Молчание — знак согласия, так что я осторожно приоткрыла дверь и потихоньку пролезла в щелку. Обстановка комнаты у Альбертины была этакой изюминкой в ее безупречном образе — как и у всякого делового человека, погруженного в работу с головой, «порядок» в ней проявлялся в хаотическом нагромождении где брошенных, там и оставленных вещей. На трюмо в изобилии валялась косметика, и его истинный цвет с трудом можно было различить под слоем дымчатой пудры — кроме того, там лежали всевозможные масла и уход за волосами и кожей, парфюм, множество помад, армия расчесок, кремов и мазей. Постельное белье на кровати имитировало заснеженный горный пейзаж, одеяло свисало с края как грустная тряпка. Но апофеозом бардака по праву я считала рабочий стол с нагромождением документаций и копий, томами кодексов в разных редакциях с различными комментариями, вырезками из газет с политическими новостями или даже сплетнями о первых лицах империи. Все они не помещались на стол и иногда падали на пол, где и оставались до неопределенного времени, вместе со скомканным бумажным мусором. В сторону этой святая святых воспрещалось дышать с мыслями об уборке, ведь любой бумажный огрызок у этого алтаря мог вершить судьбы всей страны. Хотя самые важные документы постоянно перепрятывались в подвал и появлялись оттуда на свет только по необходимости. Я взмахнула самодельным флажком еще раз, привлекая внимание Альбертины. Она подняла голову и сказала: — Проходи, — чтобы снова уткнуться взором в документы. Я со вздохом закрыла дверь. На самом деле, я не ожидала, что будет просто — надеялась, но не рассчитывала. Мы с Альбертиной спорили, но не ссорились, и уж тем более она никогда на меня не обижалась — я всегда считала ее человеком, превосходящим любые обиды, человеком, который либо разбирается с проблемой на месте, либо порывает с ней, как, например, это случилось с ее родителями. Радоваться или нет, что ради меня она сделала исключение? — Присаживайся, — глухо сказала — или, скорее, повелела? — она. Я присела на краешек кровати поближе к ней. Отсюда я видела уже пролистанные документы с пометками — копия протокола с нулевых чтений законопроекта «Альбертины-Марии». Рядом лежал блокнот, в который Альбертина что-то выписывала — скорее всего, наметки для будущей речи. Важная работа, от которой тем более стыдно было ее отвлекать личными разговорами — но если я не решусь обсудить проблему сейчас, эта мрачная атмосфера затянется и приведет к непредсказуемым последствиям. — За что ты на меня злишься? Я считала неправильным извиняться за то, за что почти не ощущала никакой вины — может быть, слова про наше общее достоинство и пробудили во мне совесть, но так я ошиблась впервые. Разве не сама Альбертина когда-то говорила, что на первые ошибки только указывают, а не осуждают за них? Альбертина отложила протокол, но голову не подняла. — Я злюсь не на тебя, — и, прежде чем я успела что-то сказать, она добавила. — Я злюсь на себя. На нас всех. — Почему? Она тяжело вздохнула. Пальцы у нее дрожали. — Это… сложная тема. Если коротко — тебя унизили, а я не смогла это предотвратить. И исправить. Скажи мне это кто-то другой, я бы засмеялась ему в лицо — но я видела, как тяжело Альбертине далась эта краткая фраза, заметила, что ухо у нее покраснело. Ей стыдно? — Но ведь это мое решение. Ты за него не в ответе. Тут не о чем беспокоиться, — мягко сказала я. И тут — тут она раскрытой ладонью хлопнула по столу и подняла на меня пылающий взгляд. Щеки у нее горели — от стыда? От злости? Показалось, что она вот-вот закричит, но голос ее оставался ровным. — Я знаю, что я не в ответе. А теперь представь себя на моем месте — близкого тебе человека оскорбляют самым гнусным образом, а ты ничего не можешь с этим поделать. Он в опасности — и ты снова бессильна. Предложила бы себе не беспокоиться? — Она сжала пальцы в кулаки. — Я, например, не слышала слов эгоистичней. — Близкого?.. Она приподняла бровь. — Ты не понимаешь? Хорошо. Я скажу один раз. Ты — моя семья. Наша семья. И мы все чувствуем, будто тянем тебя вниз. — Она подняла руку, останавливая мои возражения. — Я знаю, что ты скажешь. Ничего особенного, верно? Так вот. Ты не представляешь, как много людей проявляли сочувствие к моему положению. Как часто я слышала: «Вы, конечно, умны, но…», как много раз повторяли люди: «Увы, ничем не можем помочь». Я считала себя безумной, потому что никто вокруг — ни мать, ни сестры — не считали мою мечту чем-то естественным, никто из моего окружения не решался поддержать меня, страшась позора. Когда ты написала мне то письмо, я сперва не поверила своим глазам. Я подходила к порогу «Убежища» с чемоданом в руках, будучи уверенной, что меня обманули и сейчас мне откажут в приюте. Но ты протянула руку. Ты постоянно ее протягиваешь — без осуждения и вопросов, просто помогаешь. И так во всем. Когда мы обсуждаем распределение нашего бюджета, тебя будто не существует. «Давайте купим книг Феликс» или «Альбертине нужны новые платья, чтобы приходить в Палату» или «у Эльзы сын так быстро растет, ему нужна новая одежда». А ты? Ты ведь любишь читать, я знаю, но в нашей библиотеке нет ни одного романа или сборника поэзии. А твой день? Ты или собираешь информацию для газеты, или на подхвате у Феликс, или помогаешь Эльзе с домом, или учишь ее сына, или вместе со мной всю ночь сидишь над подготовкой проекта. Мы сдавливаем тебя. Мы тебя подавляем. Она замолчала — я замолчала тоже, зная, что это еще не все. Похоже, она уже очень долго обдумывала это — и теперь гнетущие мысли вырвались наружу. — И теперь, — голос ее приобрел торжественность, — я нашла способ отблагодарить тебя. Еще немного, и ты получишь все, чего достойна, чего хотела, но не могла получить. Я исполню твою мечту, как ты когда-то исполнила мою. Но, прошу тебя, сейчас очень важно оставаться осторожными. Позволь хоть раз другим принять на себя удар. — Я постараюсь. Но ничего не могу обещать, — я криво улыбнулась. — И вы меня не угнетаете. «Убежище» до сих пор спасает меня от кошмаров. — Знаю. Но понимаешь, в чем разница между тобой и всеми остальными? Мы счастливы, пока ты выживаешь.

***

Не забыла Альбертина и напомнить помириться с Алексисом; и как только я вышла из ее комнаты, тут же наткнулась на него. Но слишком увлекся тем, что устранял последствия погрома: бормотал заклинание, которое приводило в порядок разбитые вазы и рамы картин, поэтому он меня не заметил. Так что я не стала беспокоить его разговорами. Это была первая из выдуманных отговорок. Странное дело, но я все время находила его то занятым, то уставшим, то молчаливым, то на грани придуманной мною же простуды — в общем, всеми правдами и неправдами избегала разговора. Из-за чего Эльза все еще отказывалась со мной общаться, а с Альбертиной мы едва не поссорились во второй раз в жизни — при каждой встрече она неутомимо напоминала о моем «особом» и особенно холодном и неоправданном отношении к Алексису. Я вдруг обнаружила, что «Убежище» поделилось на две группы в состоянии холодной войны — и я, которая первая пригласила Алексиса в дом, сейчас будто бы выступала против него. Почему я так насторожено себя вела? Я не могла дать ответ на такой простой вопрос — знала лишь, что это настороженное и прохладное чувство к нему появилось после нашего визита в салон. Или даже конкретнее — после того, как я увидела, каким может стать выражение его лица, после того, как задыхалась от силы его магии… Но тогда логичней испугаться, а не охладеть. Кто он — настоящий Алексис, так и не назвавший имени рода? И зачем ему, столь могущественному, мы — кучка женщин, выброшенных на обочину? Вопросы не давали мне покоя. Днем я пыталась нарисовать его портрет для коридора на втором этаже, как обещала, — но цельный образ не желал складываться, и получался то тот наивный юноша, которого я встретила впервые, то могущественный маг, подавляющий и страшный в своем гневе. Разглядывая искаженное злобой лицо, я иногда вскользь думала — уж не он ли тот человек, который убил барона? От этого вопроса и оттого, что я находила все больше подтверждений этой мысли, мне становилось стыдно. Сгущающееся беспокойство обратилось кошмаром. Мне снилось «Убежище», чьи стены натужно скрипели и крошились от эрозии. Сверху донизу их выедала плесень, и через дыры в камне и дереве стен проглядывали соседние комнаты. Сыпалась штукатурка, скрипели балки — было страшно сделать хоть один шаг. Лестница проваливалась под ногами, по ней потоком лилась вода, ржавая, как кровь. Нужно было бежать из дому и разыскать своих дорогих подруг, чтобы сказать им, чтобы предупредить их: нам пора сменить дом. Но Феликс и Эльза, Жанетт и даже осторожная Альбертина только удивленно на меня покосились и отмахнулись — мол, что за странные мысли посещают порой мою голову. Тогда я схватила наш общий кошель и выбежала из дому. Каменная мостовая распушилась снежными инеем, дыхание вырывалось изо рта дымным облачком — я босиком мчалась вдоль улиц, чтобы найти мага, который помог бы нам. И я нашла — вот только отдав ему деньги и вернувшись обратно, я увидела, что все уже кончено: девушки лежали мертвые, раздавленные, сломанные, а маг исчез. Среди руин дома я осталась совершенно одна. Я проснулась в слезах, когда за окном было еще темно. Небрежно вытерла ладонью лицо, поднялась, выпила стакан воды, который оставляла на столе — и поняла, что не засну еще раз: слишком страшно, слишком беспокойно. Я вышла из комнаты, надеясь, что Жанетт еще не спит — та задерживалась до глубокой ночи, зато потом спала до полудня. Но внизу ее не нашлось — зато кто-то оставил в прихожей включенный свет. Через единственное окошечко, будто набросок, виднелась пустынная улица, деревья по краям дороги легко трепетали густой подсвеченной магическими фонарями листвой — за окном середина теплого, щедрого на грозы лета. Я опасалась выходить на улицу одна, тем более ночью, но вспомнила, что теперь всех нас защищало заклинание Алексиса — так что ничего страшного бы не произошло, если бы я немного постояла возле дома? Подышала свежим воздухом, прочистила голову — и снова попыталась бы уснуть. Дверь оказалась незапертой. Похоже, что не я одна решила погулять в эту беспокойную ночь. Фонари горели через один, но в иных домах мерцал тусклый, живой свет — у них-то как раз угадывались силуэты женщин, которые предлагали себя. Вдали лаяли псы; в темноте за капюшонами прятали лица прохожие. Эта улица просыпалась с наступлением ночи, и только на клочке света перед «Убежищем» было одиноко, как на сцене, на которую еще не ступили актеры. Мне захотелось вернуться — но я осталась из смеси какого-то странного упрямства, любопытства и ужаса. Прежде, затемно возвращаясь домой, я не поднимала головы, чтобы не поймать случайного взгляда. И теперь я заново изучала эту потрепанную улицу с человеческим товаром, выставленным напоказ. Днем вполне себе обыкновенная, пристойная и тихая, ночью она напоминала квартал, выдернутый, втиснутый в столицу откуда-то с места боевых действий, куда солдаты обеих сторон приходят рассеять дневные кошмары. Я замечала то, чего не видела прежде: бархатные, ярко-красные занавески в проеме треснутых окон, броские наряды гуляющих женщин, их лица, блестящие от толстого слоя косметики, мужчин, прячущих лица в низко натянутом капюшоне. Ветер откуда-то приносил музыку и неестественно-громкий, какой-то надрывный смех, от которых по телу проносилась быстрая, пробирающая до костей дрожь. И я бы не выдержала, в скором времени сбежала бы оттуда — если бы вдали не показался экипаж. Наемный, но дорогой, взятый откуда-то из центра столицы — он привлекал внимание позолотой и сверкающим лаком покрытия, новизной колес, одеждой кучера и лакеев, которую не могли себе позволить большинство живущих на этой улице горожан — в том числе и я. Я думала, он остановится подле одного из местных домов терпимости, но нет — карету выхватил свет фонаря напротив нашего дома, и до боли знакомый голос велел остановиться. Из экипажа вышел Алексис — черный костюм, расшитый золотой нитью, трость, черные перчатки. Он выглядел зловеще, будто только что совершил преступление или вернулся из самого дорогого игорного дома, куда пропускают только «своих». Заметив меня на пороге, Алексис на секунду замер, а после — не отвел взор, как обычно, а приблизился ко мне. — Почему вы не спите? — Кошмар приснился, — с кривой улыбкой ответила я. — Пойдемте в дом. Здесь прохладно и много любопытных глаз. Он подал руку, которую я с неловкой поспешностью приняла, и помог подняться. Пропустил вперед, закрыл дверь на засов, резким и элегантным движением снял перчатки, сунул их в карман, и все это — снова демонстративно на меня не глядя. Алексис уже собирался подняться в комнату, как я набрала в грудь воздуха и решилась: — Давайте помиримся? И… можно ли я буду называть вас на «ты» и просто по имени, господин Алексис? Я была бы только за, если бы он отказал мне во второй просьбе — я совсем не знала человека, которого только что буквально пригласила в свой ближний круг. На «ты» здесь обращались только к братьям и сестрам, очень близким друзьям и супругам — но далеко не в каждом браке. Для «Убежища» это означало полное принятие человека в качестве нашего сторонника, обещание поддержки и помощи при любой проблеме. Алексис обернулся и поглядел на меня с таким удивлением, что я тут же спешно собралась идти на попятный — и шагнул навстречу. — Конечно. А я могу к вам так обращаться? — Да, разумеется. — Спасибо… тебе, — он улыбнулся — так широко и искренне, что я не могла не улыбнуться в ответ. Он с судорожным смешком растрепал прилизанные волосы и тут же приобрел теплый, домашний вид, несмотря на дорогой, поблескивающий в рассеянном свете костюм. — Раз уж мы снова теперь друзья, давай я налью тебе чаю, и ты расскажешь мне, что за кошмары тебя беспокоят. — Да… ничего особенного, — пробормотала я. Делиться снами слишком откровенно, все равно что приглашать человека в голову. И все же — все же я испытывала маленький искус поделиться с кем-то тревогой. — Ничего особенного? — хмыкнул он, уже направляясь на кухню. — Поэтому ты из-за него бодрствуешь в середине ночи? Поделись — станет легче. Алексис отодвинул для меня стул и принялся хозяйничать. Налил в медный чайник воды, поставил на огонь, достал из шкафа две симпатичные фарфоровые чашки с блюдцами — Эльза никогда не заботилась о таких тонкостях, а в блюдца для чашек обычно клала сладости к напиткам — и сел напротив, подперев щеку ладонью. — Впрочем, настаивать не буду, — он сонно моргнул. Явно же сейчас пошел бы спать — если бы не я. Кстати, куда он ходил? Я не стала задавать этот вопрос — мало ли куда магу в расцвете сил потребовалось поехать ночью. Никому из девушек я не стала бы задавать такой вопрос — при желании, они бы со мной поделились сами. Вот и нужно теперь учиться относиться к Алексису так же, как и к остальным в «Убежище». — Мне приснилось, что дом сгнивает заживо. Я хотела всех предупредить, но мне никто не верил; потом побежала за магом, чтобы он все исправил, но было поздно. «Убежище» рухнуло, и все погибли. Я замолчала, разглядывая руки, перебирая и крепко стискивая пальцы. Сердце сильно билось, горело лицо, я уже жалела, что обо всем рассказала. Причина моих страхов лежала перед ним как на ладони — используй, как пожелаешь. Рука Алексиса — теплая, шершавая — накрыла мои руки, останавливая их беспокойное движение. Взял левую ладонь и не больно, но ощутимо сжал. — Я здесь и живой, — сказал он. — И остальные тоже. И мы все поверим тебе, даже если ты скажешь, что императорский дворец летает по зеленому небу. Очень нереалистичный сон. Как и любые сны. Я не стала уточнять, что не нашла его среди обломков. Только молча и благодарно пожала руку в ответ. Алексис будто срезал сорняк, не коснувшись его корня, — и хоть он рассеял один маленький страх, причину моих тревог он так и не затронул. И тут я поняла, отчего он так неожиданно стал мне неприятен. С его появлением я будто потеряла контроль — я больше не знала, к какому будущему стремится «Убежище». Прежде я видела его как небольшой оазис посреди пустынного шторма, где женщина — человек — воспринимался не более чем песчинка, подвластная ветру родительской, мужниной и, в конечном счете, общественной воли. Но теперь, с появлением Алексиса, у «Убежища» появились какие-то иные смутные и большие цели, и мы все — кто по доброй воле, кто по инерции — оказались втянуты в серьезную и очевидно опасную игру. — Спасибо, что выслушал. — Нет, это тебе спасибо, что поделилась, — он осторожно улыбнулся мне — и не отнял руки. Можно ли в таком случае считать его врагом? Нет. Наверное, нет. — Честно сказать, я пыталась нарисовать ва… твой портрет и подарить его в качестве знака примирения. Но у меня ничего не вышло. — Неужели? И почему? Чайник вскипел. Он поднялся, чтобы разлить кипяток, и я убрала руки подальше. Его прикосновения ощущались так до неловкости ярко. — Я тебя не знаю. Не знаю, кто ты на самом деле, — было немного смешно говорить это человеку, который сонно и часто моргая, придерживал чайник кухонным полотенчиком. Он налил чаю сначала мне, потом себе — и я вглядывалась в его лицо, будто внешность способна раскрыть характер. Но даже черты его оставались ускользающими — то кажущиеся мягкими, плавными, как сейчас, то строгие, жестокие, резкие. Его способность к преображению изумляла. — Признаться честно, я тоже. — Он подул на чашку и тут же нахмурился. Пенсне запотело, и он снял его, наморщив нос. — Воспоминания обо мне прежнем сливаются с настоящим, и я плохо понимаю, где кончаюсь я и начинается привычка притворяться. — Расскажи мне, каким ты был. Если хочешь. Он хмыкнул. — Таким, каким вы видели меня в первый день. Я решил, что образ жертвы всего безопасней и не прогадал — ведь когда ты увидела меня теперешнего, то испугалась. Раньше я все время прятался. Сутулился, притворялся заикой, предпочитал одиночество, игнорировал, если меня оскорбляли, притворялся слабым магом. Сложно сказать, что из этого было маской, а что — правдой. Я ведь и впрямь боялся выйти на свет, боялся, что меня заметят. — Что изменилось? — Во время охоты на зайца, заяц не спасается бегством от своры собак, его так травят, — он зло хмыкнул. — Вот и меня затравили. В последний год учебы меня едва не убили, потому что я сам устал и готов был сдаться. Но меня спасли. И я понял, что если и дальше продолжать бежать от проблем и опасности, то рано или поздно меня нагонят. Теперь я хочу не покоя, а власти. — Ты так туманно разъясняешься, — я фыркнула, грея руки у чашки. — Хорошо, кто же тебя спас? — Если я расскажу обо всем подробно, то ты догадаешься и об остальных моих планах, а это опасно. Так что прости, приходится напускать туману. Даже не могу сказать, кто меня спас, — скажу лишь что. Слова. Помню их, будто только вчера услышал. «Ты думаешь, тебя убивает общество, правила, нормы, обстоятельства, рамки? О нет, тебя убивает твой собственный страх». — Ого. Не каждого могут изменить слова, — я искренне подивилась его силе воли. Это на людей вроде него были рассчитаны мотивационные книжки в моем мире, не иначе. — Не каждый перед тем стоит на краю гибели, тебе не кажется? Мой комплимент Алексиса не обрадовал — будто бы даже немного разочаровал. — Кажется. И часто твоя жизнь находится под угрозой? — Прямо сейчас — нет. Раньше значительно чаще, и в скором времени снова придется оглядываться по сторонам и пить из серебряной посуды. — А ты сам — опасен? — Смотря для кого, — пожал он плечом. — Вообще да, для тебя — нет. Алексис произнес это с такой повседневной естественностью, словно просил потушить свет в гостиной или подать ему солонку. Вдоль позвоночника пробежали мурашки — он не шутил и не хвастался, просто сообщал истину. Я отхлебнула чаю и тут же обожгла язык. — Осторожней! — запоздало предупредил он под аккомпанемент моего шипения. — Сейчас-сейчас, принесу холодной водички, — суетливо забормотал Алексис. Мне захотелось смеяться — нарисовать его, что ли, человеком, с перепуганным лицом гремящим посудой, человеком, который пару секунд назад говорил, что он опасен. Я не выдержала и рассмеялась — он криво улыбнулся в ответ, подавая мне чашку. — Небольшая неприятность, не стоило так волноваться. — Я сделала глоток и только теперь заметила, что его-то чашка уже опустела. — А тебе не пора спать? Выглядишь сонным. — А ты? Уже не боишься кошмара? — Кошмара не боюсь, только вот спать все равно не хочется. Может быть, чуть попозже. — Тогда и я пока посижу. Составлю тебе компанию. — Он отодвинул подальше чашку с горячим чаем и, будто бы отвлекая от нее, сказал: — Кстати, я обещал тебе отдать ту легенду, но обстоятельства были против нас, — как ловко он обозвал наши вечные ссоры. — Можем почитать сейчас. — С удовольствием, — ответила я. Мы перебрались в гостиную. Алексис великодушно уступил мне диван, сам занял кресло — щелкнул пальцами, и в руке у него тут же появилась обещанная книга. Я уже не раз замечала, что местное оформление литературы само восходило в ранг искусства. На темно-зеленой обложке светло-зеленый узор из птиц, по краям обведенных тончайшей — тоньше игольного острия — позолотой. В центре — название и автор, выделенные золотыми, изящного шрифта литерами. А внутри, раз это художественная литература, наверняка встречались искусные иллюстрации — уж если и стоили книги так дорого, то оправданно. Мне хотелось хорошенько поразглядывать эти иллюстрации, а заодно — пожалеть явно уставшего Алексиса, который весь день провел на ногах и теперь еще и не спал ночью, то решая свои дела, то развлекая меня в бессоннице. Так что я, ничтоже сумняшеся, предложила ему место на диване, напротив меня. Неприлично, крайне неприлично по местным меркам — так же неприлично, как незамужней девушке уединяться с молодым человеком. Пусть и на кухне для ночных откровенных разговоров. Алексис поглядел на меня долгим, пристальным взглядом, а потом пересел — так быстро, словно боялся, что я передумаю. А я и впрямь чуть не передумала — не учла длину его ног, которые тут же оттеснили меня к стенке дивана и будто бы заняли все пространство. Но поглядела на его довольное, расслабившееся и утомленное лицо и прогонять его передумала. Жалко все-таки. — Не мешаю? Тебе неловко? — он полулег у края дивана, чтобы освободить мне больше места, но его все равно оставалось немного. Я кивнула — пусть так, главное, что носки у него были чистые и пахли пудрой против потливости — и поделилась с ним подушкой, которая лежала у меня под боком. Он открыл книгу и мягким, ровным голосом начал читать. Вслушиваясь, я закрыла глаза. И незаметно провалилась в сон.

***

— Мария, Алексис! — Из забытья меня выдернул до бесчувствия холодный голос Альбертины. — Вставайте. У нас чрезвычайная ситуация. Я приподнялась, пытаясь разлепить глаза и хрипло выдавливая: — Что случилось? — Вчера напали на штаб местных стражей. Все мертвы. Найдены следы магии. — Эльза и Эдди? — Собираются наверху. — Хорошо. Ты тоже подготовь документы. — Уже. — Мы переезжаем?.. — позади послышался сонный вопрос. Я вздрогнула, оглянулась — и замерла. Алексис спал во вчерашнем костюме — жилетка сползла с плеча, пенсне упало и свесилось с дивана, на щеке — алый отпечаток корешка книги. Уснул вчера во время чтения, как и я, и теперь щеголял помятым, неумытым видом. Вчера ему было не до предсонных процедур, ведь днем он магичил, а половину ночи провел вне дома. И отсюда назревал вопрос. Где. Он. Был? Он глядел на меня в ответ, приподняв брови, с видом столь беззащитно-невинным, будто и представить себе не мог, что я подозреваю его в чем-то столь ужасном. Но ответила ему Альбертина: — Да. Очень жаль, ведь ты переехал совсем недавно. Советую поторопиться. — Понял, — охая, он приподнялся — спина после сна в такой позе наверняка болела нещадно — и неловко мне улыбнулся. — С добрым утром. Эм-м, похоже, мы выбрали не самое удачное время для чтений, не правда ли? — Доброе утро, — автоматически ответила я и отступила на шаг. Тогда, с бароном де Налем… Сейчас со стражниками… Тот, кто совершает эти убийства, точно нам не друг. Я сорвалась с места и побежала за Альбертиной. Нагнала ее на лестнице, схватила за запястье и силком затащила в свою комнату, чувствуя, как от домыслов гулко и больно стучит сердце. Она вырвалась, с настороженным испугом глядя на меня, — я же торопливо заговорила, не дав ей вставить и слово. — Я видела его в эту ночь на улице. Альбертина, это уже не шутки. — Ты заподозрила его из-за ночной прогулки? — она приподняла бровь, но в голосе отчетливо слышалось напряженное усилие. — Ты знаешь! Знаешь, что происходит, но не говоришь мне! Альбертина, я так сойду с ума! Она обреченно вздохнула, откидываясь на дверь, сложила руки на груди и отвернулась. — Я прошу тебя. Поверь мне. И сейчас сомневаться в Алексисе все равно что сомневаться во мне. — Вы настолько близки? — я скривила губы, понимая, что в этот раз придется уступить. Она резко обернулась, прищурившись. — Позволь задать вопрос — ты теперь и меня подозреваешь? Или просто ревнуешь? — Она шагнула вперед — и я невольно отступила. Альбертина источала силу — не магическую, вовсе нет, а совсем иную, может быть оную превосходящую. Нет, если бы Альбертина была нам врагом, нас всех давно бы уже смели. Да и нет у нее причин предавать нас. — Ты слишком доверчиво заснула рядом с ним для человека, который настойчивей прочих пытается его обвинить? Но ведь обмануть любого можно, не так ли? Эти вопросы про ревность — уж не влюблена ли Альбертина в Алексиса? — Ни то, ни другое. Я пытаюсь понять, способен ли он тебя обмануть? — Нет. Почти исключено. Поверь, Мария, для него наше благополучие — буквально вопрос жизни и смерти. Тебе не стоит о нем переживать. — Она заметно расслабилась. — Тебе тоже нужно собраться. Не буду мешать. Альбертина ушла, и я осталась одна — сжимать пульсирующую болью голову. Могу ли я пустить все на самотек? Могу ли я и вправду безоглядно, слепо, всем сердцем довериться кому-то? Мне хотелось — мне искренне и отчаянно хотелось этого. Но… Я встряхнула головой — еще пара секунд таких размышлений, и я просто упаду на кровать, отказываясь делать хоть что-либо. У меня есть проблемы понасущней — чемодан, одежда, деньги, письменные принадлежности, ими и стоит сейчас заняться.

***

Уйти просто так нам бы не позволили. Шум за окнами нарастал. За своим, например, я видела, как кучка мальчишек в потрепанных одеждах пыталась выбить нам окна — и еще пару-тройку недель назад у них бы получилось. Стоит отдать Алексису должное, защитные чары на «Убежище» работали как надо. Со стороны главного входа дела обстояли куда хуже. Там собирались взрослые — сперва будто случайно проходящих мимо, затем уже откровенно толпящихся. Магия Алексиса оберегала «Убежище» от поджога — намеренного поджога, — а вот любой прочий огонь вполне способен спалить «Убежище» дотла. И я не сомневалась, что кому-то из здешних зевак хватит и желания, и смекалки до того додуматься. Но хуже всего стало, когда к порогу нашего скромного дома подъехала королевская карета и из нее выплыла гордая чета — кронпринц и беременная наследная принцесса, прости господи. Главный герой и главная героиня собственными персонами в сопровождении дядюшки принца — великого герцога Вайрона, моложавого, холеного мужчины с аккуратной бородкой и вежливой улыбкой — столь острой, что ею можно было бы порезаться. Приехал лично засвидетельствовать, что его главную политическую оппонентку растопчут? Лакей соскочил с козел и усиленным магией голосом объявил: — Именем его императорского величества приказываем немедля явиться всем жителям «Убежища». Голос пронизывал все тело — вместе со страхом и отвращением. Меньше всего мне хотелось видеть… эту особу, которая в бытность свою простой попаданкой без грамма власти не имела ни малейшего представления о приличиях даже нашего мира, не говоря уже об изысканном и утонченном местном этикете. Уверена, что «непосредственность» и «живость» характера, привлекшая принца, нежно все это время им пестовались, так что ее наглый и бесцеремонный нрав только ухудшился. Я стиснула зубы и оглянулась — к окну рядом со мной подошла напуганная Феликс, которая прижимала промасленные руки к кожаному фартуку. Господи, если у нас сейчас не получится отбиться, ее ведь и на пушечный выстрел не подпустят к Континентальной выставке технических диковинок. Чем мне ее подбодрить? — Держись чуть позади, — ласково попросила я. — У них нет доказательств против нас, они ничего не смогут сделать. — Я не боюсь, Мария, — ответила она. — Уверена, что они пришли поиздеваться над вами с Альбертиной, мы для них лишь приятный фон. Только тут я решилась взглянуть ей в лицо — и нет, она не боялась; глаза ее сверкали от гнева и решимости, и руки ее тряслись от того же чувства. В последний раз я видела ее разозленной, когда ее бывший муж угрожал нам — тогда Феликс не оставила от него и его требований и камня на камне. Но открыто злиться на сегодняшних гостей было опасно, потому как у нас не хватало власти, чтобы враждовать с королевской семьей. — Пусть так. Но мы должны держать себя в узде. — Я понимаю. Внизу все уже дожидались нас — все, за исключением Эльзы, которая успела скрыться вместе с сыном в оговоренном месте. Я глубоко вздохнула, огладила складки домашнего платья — оно в любом случае будет смотреться смешным, потрепанным и бледным рядом с нарядом Альбертины и наследной принцессы. Алексис открыл пред нами дверь, нарочито-изысканным, придворным жестом приглашая нас вперед. Я спустилась с крыльца, вышла за калитку и тут же оказалась посреди хмурой толпы, прячущей руки в карманах и за спиной. И теперь, как училась в одиночестве в своей комнате, завела ногу за ногу, кончиками пальцев приподняла платье, чтобы оно не стелилось по земле, и склонилась — так низко, как только позволяют ноги. — Приветствую его высочество, ее высочество, — невыразительным голосом поприветствовала я. Мои домочадцы вторили мне, склоняясь — я знала — еще ниже, ибо так велел этикет. Выпрямиться сразу нам не предложили: — Реверанс — приветствие дам благородных кровей, Мария, разве ты одна из них? — насмешливо-ядовитым тоном вопросил принц. Я едва не закатила глаза — за такое сей властный, читай — мелочный, ублюдок наверняка отрубил бы мне голову на месте. — Родители отреклись от меня, но в жилах моих все еще течет благородная кровь эст Игниссов. Оскорбляя меня, вы оскорбляете их наследие, ваше высочество, — произнесла я не без намека. Но принц — самый сильный боевой маг империи, наш щит и меч, соблазнительное чудовище с острым языком и дурным характером — главный герой не разгадал его, а вот кое-кто другой оказался посообразительней его высочества. — Встаньте, — повелел великий герцог и с толикой сожаления обратился к Альбертине. — Скорбно видеть вас в столь неудачных обстоятельствах. — Не сомневаюсь в вашем живом соучастии в наших бедах, ваша светлость, — бесцветно ответила Альбертина. — Что же вас привело сюда? — Боюсь, мы вынуждены подозревать вас в ужасном преступлении. Есть свидетели, что накануне убийства несчастных стражников те проводили обыск в «Убежище» в связи с несчастьем, постигшим барона де Наля. Слишком выразительное совпадение, не находите? — У вас есть доказательства? — спросила я, не поднимая взгляда, всем своим видом пытаясь изобразить смирение перед законом. Конечно, нет. Конечно, они зацепились за (не)удачное совпадение и поспешили прикатить сюда с обвинениями. Главное — настаивать на отсутствии доказательств, и они нас не упекут. Хорошо, что этот мир бесконечно далек от исторических реалий — будь у местной королевской власти такие же полномочия, как и у настоящих королей и королев, принцев и принцесс прошлого, их бы не заботила такая мелочь, как доказательства. — Ты, Мария. Хватит изображать святую невинность. Разве я не знаю, кто ты и на что способна? Ну все, приплыли. Театр одного актера в действии. — Что вы имеете в виду, ваше высочество? — Я помню, кто ты такая. Мне не хотелось в это верить, но воспоминания о прошлом… я не могу этого просто так оставить. Не я ли лучше всех знаю о твоей природной жестокости? — Это вы о порванном перед конкурсом платье? Я приношу свои искренние извинения за инцидент, произошедший семь лет назад. Я была моложе и импульсивней. — Я не об этом! — Она подскочила, вырываясь вперед — ее живот едва не ткнулся в меня. Есть ли у нее хоть толика недобрых намерений? Я покосилась на Алексиса, надеясь, что его защитное заклинание откликается не на каждую угрозу. — Ты всеми силами пыталась отобрать у меня мужа. И я не хотела этого говорить, но ты угрожала мне смертью! — Толпа ахнула; люди переглядывались, тыкая в меня пальцами. — Пока это касалось только нас с тобой, я молчала, но теперь я не имею права тебя выгораживать. Я подняла взгляд. Героиня глядела на меня дымчато-серыми, неземными очами — очами бестолковой рыбки, защищающей свою территорию. Я отступила от нее на шаг и спиной ощутила тепло и поддержку стоящих за мной людей. И подняла голову, глядя на нее сверху вниз. — И это ваши доказательства? Слова девчонки, сказанные почти десятилетия назад. Я ожидала большего. — Тыыы! — она почти завыла, тыкая в меня пальцем, но вперед выступил Алексис, закрывая меня рукой. На принцессу он почти не глядел, с ухмылкой привечая принца оценивающим взглядом. — Что ж, опасения ее высочества мне ясны. Тяжело держать себя в руках, находясь, — он перевел выразительно-снисходительный взгляд на ее живот, — в нестабильном эмоциональном состоянии. Но вы, принц? Как опрометчиво. — Кто ты такой, чтобы так разговаривать с кронпринцем? — властным, холодным тоном вопросил он. Я же отметила — намеки на глупость своей супруги он пропустил мимо ушей. Похоже, что конфетно-букетный период не вечен и в сказках, а? — Ох, боюсь, что его высочество со мной незнаком. Ему же так и не удалось поступить на факультет магических модификаций, — с сожалением откликнулся Алексис, разводя руками. Я едва не усмехнулась — не только эта прекрасная чета здесь король и королева драмы. — Впрочем, можете расспросить своего дядюшку, глядишь, узнаете и много чего другого, не менее интересного. — Господин Алексис шутит, — ласково улыбнулся герцог Вайрон. — Я лишь принимал вашу присягу во время выпуска. — Пусть пока будет так, — улыбкой на улыбку ответил Алексис. — И поскольку мы выяснили, что достойных доказательств нашей виновности у вас нет, зачем же вы проделали такой утомительный путь из самого дворца? Кроме как в очередной раз сообщить моей госпоже, как вам на нее наплевать, безусловно. И хоть симпатии народа были целиком и полностью на стороне императорских высочеств, из толпы послышались смешки — скорее всего, вспомнили анекдотец, на который ссылался Алексис. А у меня сердце удар пропустило, потому что я вдруг не догадалась, но почувствовала, к чему он клонит. Он хочет защитить меня. Опять. Дыхание замерло. — Не зазорно лишний раз напомнить бесстыдной девке, где ее место, — прищурился принц. Улыбка Алексиса не дрогнула, напротив, — он показал выступающие клыки. — О, вот оно как. Моя хозяйка все это время так навязчиво носилась за вами. Не было вам продыху ни в салонах, ни в прочих заведениях полусвета, где вы, по слухам, — гость частый, несмотря на положение семейного человека, не правда ли? И пришлось так сурово отказывать ей на отборе, что над моей хозяйкой смеются спустя семь лет, — голос Алексиса приобрел тихие, вкрадчивые ноты, а толпа, жадная до сплетен, замолкла и прислушалась. — Как вы не сгорели от стыда, распуская эти слухи, ума не приложу. — О чем ты? — все с тем же непрошибаемо-ледяным видом спросил принц. Если бы я не видела блеск пота на висках, я бы поверила в его равнодушие. — О том, что случилось семь лет назад, после того, как дочь герцога эст Игнисс заявила о своем настойчивом желании покинуть отбор. Я уже говорил, что учился в Академии, где в то же время проходил Отбор, и был свидетелем ссоры этих двух леди. — Он указал на меня и наследную принцессу. — Ссору, в которой моя хозяйка объявила, что добровольно и досрочно покидает Отбор, и уже день спустя, несмотря на настойчивые уговоры, заявила о том распорядителям. А когда моя госпожа Отбор покинула, стражи принца развернули бурную деятельность, — он отвернулся от принца и обратился к толпе все с тем же безжалостным оскалом. — Гвардия принца затыкала рты свидетелям. Юношам грозили отчислением и судом за распространение сведений, порочащих честь короны, девушкам обещали преференции и удачный брак в случае проигрыша. Так и возникла легенда о бесстыдной и отвергнутой хозяйке «Убежища», ведь честь, достоинство, сила и история короны не способны выдержать отказа одной герцогской дочери. — Он снова обернулся к принцу. — К счастью, я уже не тот юный мальчик, что промолчал семь лет назад. И, как видите, принц и принцесса молчат — ведь здесь много других свидетелей, а я всегда могу призвать на помощь заклятье правды, — он подошел к принцу, чьи прекрасные очи сияли лихорадочно, как у больного, и зашипел: — Я больше никому не позволю порочить имя моей госпожи. Над сценой повисло молчание — напряженное, сжатое, что вот-вот рванет вспышками боевых заклинаний. Принц был сильнее, но Алексис умнее, и в рукавах у него — целая колода козырей, прорва еще неизвестных заклинаний. Он не стал бы провоцировать принца, если бы не был готов ко всему. Но я ко всему не была готова. Поэтому дерзко вышла вперед и просунула руку меж ними. Алексис явно ждал нападения — положение не позволяло ему первому бросать вызов — и в воздухе разливалось его искристое, пламенное нетерпение, искренняя жажда схватки. Сила принца ощущалась иначе — холоднее, туманнее и оттого неуловимо… слабее? Наш маг оглянулся на меня — и выражение лица акулы, почуявшей кровь, тут же сменилось на хмурость. Я покачала головой — нет, я не собиралась его осуждать, но и продолжать провокацию не стоило. Еще один реверанс — и я не удержалась от соблазна вставить свои пять копеек: — Я не держу на его высочество обиду. Разве зазорно так отчаянно желать любви народа? Разве это не признак его денной и нощной заботы о нем? — Алексис удивленно и весело поглядел на меня, сдерживая смех. — И раз уж мы прояснили сей инцидент, не желаете ли выпить чаю? — В вашей лачуге? — принц пренебрежительно махнул в сторону нашего дома — двухэтажного коттеджа, лучшего из жилых домов округи. — Мы с супругой вынуждены отклонить ваше приглашение. Идемте, жена, дядя. В следующий раз мы вернемся с ордером на арест. — Надеемся, что нет, ибо тогда вам придется подделывать доказательства, — хмыкнул Алексис. — Впрочем, его высочеству не впервой. Дверца кареты выразительно грохнула в ответ, императорский экипаж покатил прочь от нашей улицы. Вместе с каретой улицу перед домом постепенно покидала и толпа. Я смотрела, как бравые линчеватели, стушевавшись, разбредаются по домам, оставляя за собой только плевки и клочки обрезанных карманов — местные воришки и здесь не упустили выгоды. А в душе поселилось странное, незнакомое опустошение — то ли усталость, то ли предчувствие беды. — Давно хотел это сделать, — одними губами, почти неслышно сказал Алексис. И прежде чем я успела задать хоть один вопрос, развернулся и ушел обратно в дом. Я последовала за ним, размышляя о словах Жанетт. Похоже, что и здесь она угадала — нас с ним связывала давняя история. И прижала руку к сердцу, которое все еще билось чуть быстрее положенного.