Эпилог

Чудесный парк, прекрасное солнечное утро. Трое детей — две девочки-близняшки в очаровательных кружевных платьицах и мальчик в клетчатых шортиках — играли в пятнашки. Нетрудно догадаться, что все трое приходились друг другу родственниками. Так вот, прекрасным солнечным утром трое чудесных детишек — тем более чудесных, что принадлежали они королевской семье — играли в парке, пока одна из девочек случайно не споткнулась и не разбила коленку. В слезах она побежала жаловаться маменьке, но заботливая няня остановила ее: — Ну-ну, голубушка. У мамы с папой серьезный разговор, не мешай им. Мама с папой сидели под навесом, улыбались друг другу и пили чай. Но, поскольку серьезные разговоры у четы происходили довольно часто, никого уже не обманывали их приторные выражения лиц: — Ты… ты подлая стерва. Хочешь меня в могилу свести? Я думал, ты меня позлить хочешь, раз строишь глазки моему камергеру — но не думал, что ты такая тупая, раз решила и его потащить в койку! Позорище! Шлюха! Да, у доброй нянюшки были все основания не подпускать детей к родителям. — Ха! Сказал человек, который тискает потных крестьянок. Слушай, милый, — принцесса понизила шепот до заговорщицкого, — если не хочешь, чтобы я всем растрепала, как ты облизываешь волосатые подмышки кухарки, лучше не зли меня. Я свободная женщина, трахаю кого хочу. Скажи спасибо, что я еще перед тобой ноги раздвигаю, хотя мало ли где ты шляешься. Меня называешь шлюхой, а сам-то? Хуже портовой потаскухи, та хоть за деньги отдается. — Я, в отличие от тебя… — Мужчина, — принцесса с восхищенным придыханием произнесла это слово и протараторила: — А я женщина. Тебе можно, мне нельзя. Да-да, радость моя, половина моей души. Скажи что-то новенькое, а то в сон клонит. В общем, когда найдешь рычаги давления или сам вдруг перестанешь показывать свой протертый до дыр стручок всякой встречной-поперечной, тогда и отыщется актуальная тема для разговора. А пока не утомляй мои уши своим скулежом на одну и ту же тему. Принцесса резко поднялась. Она уже давно не испытывала ни боли, ни злости — ни, скорее всего, любви, — но ее крепко держала привязанность истинной пары. Развод в истинных браках не давали, далеко уезжать от «половины души» нельзя: тело поражала нарастающая боль, которая исчезает только после наитеплейшего воссоединения супругов. Но, что утешало, пара действительно во многом была схожа: темпераментом, ценностями, привычками. Вот и принцессе понравилось — кхм — изменять. Я не осуждала. Принцесса шла по извилистым замковым коридорам, в которых каждый камень был пропитан древней магией. Мимо кессонов, потолочных розеток, мимо псевдоколонн, изукрашенных стен. Мимо группки воспитанников королевства, мимо государственных чиновников, степенным шагом проходящих до обеденной залы. Дворец проживал свой обычный день: не слишком суетный, не слишком ленивый, не слишком загруженный людьми, но и не слишком пустой. В замковой архитектуре, такой запутанной и огромной, что и старожилы не знали всех закутков, Ее высочество уверенно выбирала дорогу, которую проходила множество раз. Кстати, шла она ко мне. Мое место в «Убежище» претерпело тотальные изменения. Во-первых, у меня украли ту единственную постоянную работу, которая еще оставалась, — почту. После «Альбертины-Марии» к нам обратилась пара доброволиц из буржуазных семей: они не требовали платы, просто хотели заняться чем-то важным. А затем, когда Алексиса объявили наследным принцем, и вовсе женщины всех сословий стали приходить помогать сплошным потоком. Жанетт брала к себе только бедных; Феликс вообще с неохотой подпускала к своим изобретениям незнакомцев; помощь Альбертине требовала специальных знаний. Вот и оставалась только почта и благотворительность: покупка лекарств, еды, одежды, оплата медицинских услуг для бедных и проституток. Пришедшие кумушки ловко отодвинули меня от всех социально значимых занятий, так что весьма скоро я готова была лезть на стену от скуки. Дав мне промариноваться некоторое время в собственном соку, новый наследный принц самолично прибыл в «Убежище» и предложил должность. Формально советника при дворе, но с примечанием, что могу заниматься «чем нравится». Еще пару недель назад я бы отказала; было в этом нечто отталкивающее, будто заботливый муж дает место начальницы супруге, у которой из образования один лишь сертификат курсов маникюра. Но тоска заела, и я согласилась. Мне выделили кабинет, куда сейчас так уверенно направлялась принцесса. И там я работала «советником» — на деле придворным рисовальщиком, секретарем, раздатчиком чая, слушателем всех возможных и невозможных встреч и совещаний, а также домашней кошкой наследного принца, которую тот периодически гладит и подкармливает. Принцесса ворвалась ко мне со словами: — Эта скотина опять пыталась усовестить меня. Представляешь, с тремя на прошлой неделе! Уверена, что еще ничем не больна только потому, что целители успевают вовремя лечить и никак не комментируют. Хотя слухи ходят. — Слухи? Я думала, все уже знают, — фыркнула я. — Уходи к нам, я говорю. Принцесса хлопнула дверью, прошла вперед и упала на диван — совершенно неэлегантно: — А куда я детей дену? Этому, что ли, оставлю? Да ни за что. Какой пример он им даст? А образование? Научатся охотиться да флиртовать, вот и вся наука. Слушай, — она подалась вперед и огляделась: — А может, вы с Альбертиной подсуетитесь? С правами на опеку? — Рано, — только и ответила я, не вдаваясь в подробности. Она понимающе кивнула — не стану, мол, допытываться до таких серьезных дел. Но, признаться честно, я и сама не знала, что задумала Альбертина. Знала только, что она завершила охоту на великого герцога. Альбертина очнулась спустя неделю после чтений. На радостные возгласы о победе только кивнула, отвернулась к стене и снова уснула. Я была вынуждена попросить Алексиса посмотреть на ее ментальное поле. Аура Альбертины надломилась; в ней отражалось много страха, последствий физической боли и хронической усталости. Я хотела сперва порадовать ее; затем на нее позлиться, но возможности для разговора не появлялось. Времени потребовалось много: месяц, чтобы она снова начала слабо улыбаться. Два — чтобы среди ночи пришла поговорить. Мы разговаривали о многом: о доверии, подорванном ее молчанием; об опасениях за ее жизнь и риске, которому она себя подвергла; о будущем, которое должно прийти после сожженного «Убежища». Она рассказывала о прошлом, о том, как медленно и терпеливо добивалась власти, как лгала мне все это время и боялась меня обременять. Меня потрясла та тяжесть, которую она все это время несла на своих плечах. Но первое, что она сказала, было: — Я убью герцога Вайрона. Но в самом начале заставлю смотреть, как он теряет все, что для него значимо. И только затем убью. Целители сказали, что шрамы на моей груди должны уже перестать болеть, но я чувствую до сих пор, как огонь, дерево и камень раздирают мне кожу. И я поняла — боль утихнет только тогда, когда я заставлю герцога страдать и боятся. Я могла только поддержать ее. Сейчас она полностью раздробила фракцию великого герцога: часть людей объявлена в розыск, часть подала в отставку, часть присоеденилась к другим группам. После чего обвинила герцога и принца в покушении. Свидетельства оказались неоспоримы. И на кону оказалось положение принца и великого герцога. И король выбрал сына, а не брата — Вайрона низложили, вычеркнули из семейного древа и сослали. По дороге он был убит при неизвестных обстоятельствах. Но за время, что она мстила, мы заметно отдалились. Раздувшаяся фракция тоже требовала времени и внимания. Так что виделись мы мельком — раз в неделю-две, а то и реже, разговаривали и того меньше. У Жанетт и Феликс тоже не осталось свободной минутки. После того как разбогатели, обе отправились в длительное путешествие. Жанетт набрала с собой помощников, чтобы те записывали нравы и обычаи иных народов и государств, пока она отдыхает; Феликс на время отказалась от работы. В газетах ходили слухи о ее приключениях; как она пьяная вплавь через реку с крокодилами перебралась через границу. Как подралась с аристократом, потому что тот осмелился заявлять авторские права на ее мобили. Как обнималась с хищными зверями… Когда они вернулись в столицу, то купили отдельный дом. Поблизости: но ощущение единства и семейственности постепенно пропало. Но мы остались подругами. Последним ударом оказался переезд Эльзы, которая всегда мечтала жить у моря. Накопив на собственный дом, она забрала с собой сына и уехала на побережье. Больше мы о ней ничего не слышали. — Рано так рано, — я вздрогнула, вернувшись обратно к разговору с принцессой. Нить беседы была потеряна, но ее высочество любезно напомнила: — с твоего позволения, спрошу еще и у Альбертины на всякий случай. — Почему с моего позволения? — Не скромничай. Альбертина питает к тебе слабость Взгляд у нее холодный, но с твоей рекомендацией, может, и потеплеет. Не делай вид, что не слышала ее прозвище. — Не слышала, — честно призналась я. — «Рыцарь Королевы». Королева — это ты, если что. Надеюсь, понимаешь почему. Я понимала почему, но из вредности сквозь зубы сообщила: — Нет. Принцесса закатила глаза: — Как по-детски. Не спорь. У тебя нет причин его так долго отшивать. Алексис не женится ни на ком кроме тебя; королевство останется без наследников, погрузится в хаос, утонет в крови… Я перебила: — У него есть племянники. — Ларелл? Помилуй, Маша, я его люблю до потери пульса, но он весь в своего папашу. То есть королевство погрузится в хаос, кровопролитие… — Спасибо. Я поняла. — Если он тебе надоест, то всегда можешь завести интрижку. — И встретить интрижку, подвешенную на суку у моего дома? Спасибо за добрый совет, Лена, но я воздержусь. Принцесса серьезно взглянула на меня: — Сегодня один, завтра другой. — А куда мне трупы девать? — Удобрять поляну, куда же еще. Обзаведешься новым хобби, деревья и цветы высаживать будешь. Говорят, что на местах сражений листва гуще и зеленее. — Какая прелесть. — Вот я бы прикопала своего муженька. Жаль только, что вместе с ним погибну. Истинная связь, все прямо как в сказке. «И жили они долго и счастливо, и умерли в один день». — Принцесса закатила глаза: — Кстати, где чай? Вместе с кабинетом мне дали сопровождение. Нескольких девушек скромного дворянского происхождения, и без зазрения совести назвали их «фрейлинами». Как фрейлин их учитывали в книгах дворцовых расходов. Тем временем, фрейлины полагались только наследной принцессе и королеве; Лене вот, после того как ее супруг лишился статуса, помогали «гувернантки», хотя девушки остались одни и те же. Сопровождению выделили отдельную комнату. Честно говоря, я плохо представляла, что мне с ними делать. Обычно нанятые девушки везде ходили вместе со своей дамой; они будили ее по утрам, заплетали сложные прически, красили, вместе вышивали, пели песни, танцевали. Я просыпалась в «Убежище», собиралась и умывалась самостоятельно. Упорно отказывалась от комнаты во дворце; ну хоть вышивать периодически училась, хотя отсутствие понятных схем, как в современности, плохо сказывалось и на качестве, и на мотивации. Так что девушки, которых готовили к совсем другому, постоянно скучали. Мне было стыдно, что я оставляю их по-соседству, но пока находились вместе, то испытывала еще больше неловкости. Я пошла к ним, чтобы попросить налить чай и присоединится к словоохотливой принцессе за разговором. Но в комнате их не оказалось. — Странно. — Прогуливают? — Безразлично спросила принцесса. Я пожала плечами; никогда не замечала за ними такого. Потребности в помощницах у меня не было, но они все равно всегда приходили вовремя. Я сама налила чай и попросила принцессу подождать. Мне необходимо было узнать, что случилось с моими «фрейлинами» — может быть, девушки заболели? Но поиски заняли гораздо больше времени, чем я рассчитывала. В секретариате, куда приходили отмечаться дворцовые служащие, все были заняты: принцу Алексису захотелось ни с того ни с сего навести порядок в департаменте, и у служащих не осталось ни одной свободной минуты. Отправилась в казначейство, где выдавали зарплату — наверняка у них должна быть хоть какая-то информация — но и там заявили, что у них нет адресов работников, а жалованье выдают лично. У охраны дворца точно должны быть такие сведения! Только я совсем не знала, где во дворце находятся их кабинеты. У стражей на посту спрашивать бессмысленно — они молчали в ответ на любые вопросы. Немота была их символом преданности монархии, стоицизма и невозмутимости. Выдержка потрясающая, но еще и раздражающая. Вряд ли случайный чиновник знал, где крыло стражи, поэтому пришлось поискать чиновника не случайного — принца, например. Где его комнаты, я помнила даже слишком хорошо и, кажется, нашла бы к ним путь из любой точки необъятного дворца. Но в кабинете Алексиса не оказалось. Его камергер, стоящий у дверей так же прямо, как часовые, сказал, что его высочество ушел в государственные комнаты: там члены королевской семьи принимали важных особ. Врываться туда я бы не осмелилась, но решила подождать поблизости, чтобы поймать Алексиса на выходе. Как назло, когда я пришла, гости и придворные уже расходились. Не заметила в толпе Алексиса, однако увидела принцессу Маргарет, которая в ярком зеленом платье вела светский разговор на незнакомом языке с гигантом, облаченным в меха и металл. Помялась в стороне: принцесса, казалось, меня не видела, я будто слилась для нее со стеной. Ее высочество приблизилась, и почти прошла мимо меня. Ненадолго остановилась, чтобы попрощаться со спутником, и только после этого развернулась ко мне. Веер в ее руке раскрылся: я учила, что значат подобные жесты, но так и не запомнила. — Принц недавно покинул наше общество. Дела внутри дворца отвлекают его с самого утра. — Она сделала несколько резких взмахов, затем закрыла веер и постучала им по ладони. Я будто пыталась понять речь иностранца, язык которого прежде слышала только через правильное произношение диктора на записи. Что-то про ожидание, что-то про известия? Или недовольство? Ну ладно, что хотела, я получила. Если ему потребовалось решать дела дворца, значит, скорее всего, он в крыле, где располагались офисы. Там же я заходила в секретариат. Почти сорвалась на бег, ощущая, как хочется пить — с утра я не сделала ни глотка чая. Но бежала напрасно: Алексиса там видели, видели «буквально пару минут назад, миледи», но я так нигде его и не застала. Что за чертовщина? Я вернулась в свой кабинет, чтобы попить воды: принцесса оставила короткую и возмущенную записку. Соседняя комната фрейлин тоже оставалась пуста. Я присела. Поднялась снова: раньше мне просто хотелось узнать, что с моими помощницами, теперь мне из абсурдного азарта захотелось поймать Алексиса. Я вышла… и почти нос к носу столкнулась с Альбертиной. Она взглянула на меня сверху вниз сквозь полумесяцы очков без оправы. Купила их ради завершенности образа, а не потому, что у безупречной Альбертины испортилось ее не менее безупречное зрение. Очки не сделали ее похожей на строгую учительницу, как иногда злословили, а будто подчеркнули суровый и элегантный вид. — Ты… — от неожиданности я запнулась, — ты ко мне? — Да. Меня попросили передать, чтобы ты не беспокоилась ни о фрейлинах, ни о его высочестве. — Вы что-то опять задумали? Альбертина приподняла четко очерченную бровь. Подумалось, что Советница Онсагер создана для того, чтобы смотреть на окружающих так: невозмутимо, но как на муху. Аж дух захватывало. Но да. «Опять» — это небольшой и мирный государственный переворот, послуживший толчком для смены наследника, реорганизации Совета и появлению толпы любовников у младшей принцессы. Мы вроде как договорились больше без предупреждения таким не заниматься. — Не настолько масштабное. Как меня и просили, я предупредила. Откланяюсь. Она казалась такой холодной, такой чуждой. Почудилось, что высокая Альбертина стала еще выше, но все дело было в каблуках: впервые видела ее на шпильках. Услышав, как туфли отбивают четкий ритм ее уходящих шагов, я вдруг затараторила: — Может, ты хочешь чаю? Если у тебя есть время, сегодня я заваривала, хвойный такой, мне очень нравится. — Не откажусь. Впервые Альбертина зашла ко мне. Я наблюдала, как она осматривается: комната скорее напоминала приемную для гостей, чем кабинет в привычном смысле. Стол и два дивана занимали большую часть пространства; рабочий стол скромно притаился в углу, а шкафов, забитых книгами, не было вовсе. Альбертина присела, разгладила складки на платье. Чтобы не затягивать тишину, я забормотала, суетясь у фарфорового чайничка: — Представляешь, мне принцесса сегодня таких глупостей наговорила. Просила надавить на тебя, чтобы побыстрее Совет принял закон об опеке над ребенком. Рассказала еще о твоем прозвище — «Рыцарь королевы», люди думают, что ты любой мой приказ в точности исполняешь… Альбертина перебила: — Разве они не правы? Я осеклась. С подчеркнутой осторожностью поставила перед Альбертиной чашку и присела. Потом спросила: — Что? — Разве ты не знала? — Альбертина со все тем же захватывающим дух изяществом отпила чай, поставила его на блюдце. — Ты можешь попросить меня о чем угодно. Я сделаю. Чудесный чай. Мне нравятся травяные сборы. Внутри меня будто поднялись ветер и бури. Мне снова захотелось суетиться, но я замерла. Затем медленно подалась вперед. Суета все же вырвалась рядом дурацких вопросов: — Если попрошу принять закон об опеке? — Это легче, чем было с «Марией-Альбертиной», так что без проблем. — А если попрошу отца убрать с должности? — Да. — Покрасить волосы в зеленый? — Не знаю, зачем тебе. И надеюсь, что не попросишь. Но если тебе этого хочется, то да. Я подалась вперед еще сильнее и зашептала: — Государственный переворот? — И трудно, и легко. Если захочешь сменить форму правления, придется потратить десятилетия. Если пожелаешь стать королевой и не выходить при этом замуж, то чуть меньше. Но да. И это ты можешь попросить тоже, а я подумаю, как нам добиться цели. — Но почему? Альбертина приподняла голову. Взглянула на потолок, будто глубоко задумавшись. Сказала: — Глубокое доверие. Не верю, что ты можешь потребовать у меня что-то унизительное, гадкое, насмешливое, невыполнимое. Даже если попросишь покрасить волосы в зеленый, хотя я все еще надеюсь, что этого не произойдет. — Она улыбнулась, как только умеет улыбаться Альбертина: совсем слегка, едва заметно. — Ты веришь в меня. Я чувствую, ты правда веришь, что мне по силам государственный переворот. Что мне что угодно по силам. И я сама заражаюсь верой и азартом. Мне Алексис не слишком нравится, поэтому, когда и он тебе надоест, приходи. — Мне казалось, что мы отдалились. — Поддерживать контакт постоянно требуется только поверхностным знакомым. Семью связывает вместе память, ценности и взаимная поддержка, а не светские разговоры. Но, если ты того желаешь, мы станем чаще встречаться за чашечкой чая. — Она слегка помедлила. — Признаться, мне бы тоже этого хотелось. Наверное, я никогда в своей жизни не услышу слов прекраснее. Я спрятала лицо в ладонях — и как-то вдруг неожиданно для себя заплакала. Альбертина обеспокоилась. Нет, не засуетилась — она не умела суетиться, но подсела ко мне и погладила по спине. Я всем телом ощущала обеспокоенный взгляд и сказала, чтобы разрядить обстановку: — Я хочу видеться чаще. — Мы будем. — И хочу, чтобы ты рассказала, почему Алексис меня сегодня избегает. — Ни за что. Я усмехнулась — вот такое, значит, у Альбертины «все, что угодно». Затем выпрямилась. Лицо, наверное, выглядело ужасно, покраснело и опухло. — И хочу вернуть магию. — Договорились. Только не плачь. Не понимаю, почему ты плачешь. В голубых глазах Альбертины читалось беспокойство. А я уже пожалела, что высказала эгоистичное желание, и захотела взять его обратно. Альбертина повторила: — Право, не понимаю, к чему слезы. — Это от счастья, — ответила я.

***

Фрейлины сами меня нашли под вечер. Девушки сияли и переглядывались, но сохраняли драматическое молчание. Взяли меня под ручки и повели в неизученную часть дворца: туда, где располагались личные покои членов королевской семьи. Это было огромное отдельное крыло в несколько этажей — что понятно, ведь одни только император и императрица занимали целый этаж. Покои отпрысков были скромнее. Наследнику — половина этажа, его жене — другая половина. Этажами ниже: комнаты принцев и принцесс, предназначенные для многочисленных членов королевской семьи, по четыре на этаж. Меня отвели на половину наследницы. Ожидаемо до зубовного скрежета. Экскурсию не проводили, сразу повели в гардероб, в котором поместилась бы вся квартира из моей прошлой жизни. Среди пустых полок было всего одно платье. Хоть мне и не предоставили выбора, радовало уже то, что наряд не красный: за время, что я надевала свои старые костюмы на все выходы, успела обзавестись аллергией на этот цвет. Меня быстро обрядили и повели дальше, в будуар, где одна фрейлина — буквально — колдовала над прической, другая — буквально — над лицом. Их решительность и властность вгоняли в ступор: я не смела ни слова поперек вставить, ни задать вопрос. Конечно, приказы им отдавал принц. Но ради чего? Больше всего я боялась, что готовят меня к публичному мероприятию. Стало еще страшнее, когда в конце одна из фрейлин сказала: — Для меня честь служить такой прекрасной госпоже. Я отметила: — Как бы не умереть от скуки от такой чести. — Думаю, в будущем мы будем требоваться так часто, что потребуется пригласить еще дам к нам на помощь. У меня все внутри похолодело. Принц же не сделает мне публичное предложение? В качестве сопровождения мне выделили старшего офицера из королевской гвардии — пожилого мужчину, чьи плечи будто с трудом помещались в парадный мундир. Офицер напоминал — да простит мне он такое сравнение — боевого петуха своей выдающейся осанкой и цветастой одеждой. Взяла его под локоть, и мы пошли в бальный зал. Даже безлюдный, он напоминал сцену для выступления, а не место отдыха. Но когда там проводились праздники, то становилось еще хуже: в духоте и жаре, усугубленной смешанной вонью духов и пота, люди толкались и пихались, оценивали и сплетничали; танцующие сбивали с ног зрителей, дамы падали в обморок. Не говоря уже о том, что ни один королевский бал еще не обошелся без скандала. На входе я сперва ослепла от блеска позолоты и драгоценностей и только спустя время оценила детали оформления. Зал оформили торжественно, в тяжелый бархат кровавых оттенков, лишь немного оттененнный легкомысленным орнаментом. В тяжелых вазах, добавлявших блеска и без того блестящему балу, собрали роскошные букеты: красные гортензии, пионы и розы, чей запах только добавлял удушья. Красное и золотое — цвета коронаций, свадеб и объявления мира, цвета, сопровождавшие события особой важности. Пальцы на локте бравого офицера, задрожали. Усиленный магией голос оглушил: — Лени Мария Игнис в сопровождении лорда, кавалера Серебряного ордена, капитана Шиллера. И не сразу заметила чету герцогов Игнис, стоящих в углу у подножья трона. Но когда обратила внимание, то уже не смогла оторвать взгляда. Колени подкосились от ужаса, я задохнулась, понимая, что не в силах скрыть чувства перед внимательной толпой высшего общества. Хотелось вырвать руку и бежать прочь. Или же добраться до них и трясти что есть сил, выкрикивая проклятия и оскорбления в их оплывшие от старости лица. Помнила я их даже слишком хорошо — долгие годы мечтала забыть, но все равно помнила, видела в кошмарах отчетливо до мельчайших деталей. Они одинаково постарели: оплавились, как воск, крупными каплями кожи стекающий по остову черепа, поэтому сильно изменились. Но я все равно узнала их сразу. — Леди. Капитан деликатно отвел меня в сторону и приложил к носу платок, резко воняющий одеколоном. Я закашлялась, однако пришла в чувство. Дворяне наблюдали за сценой, будто за спортивным соревнованием: их глаза бегали от одной половины зала, где стояли родители, до меня и обратно. Но, признаться, на родителей оригинальной Марии было совсем неинтересно смотреть. Те не дрогнули: ни ярости, ни страха, ни сожалений, ни ностальгии не отразились на скучающих лицах четы Игнис. Если бы способность видеть ментальное поле еще оставалась при мне, то, уверена, увидела бы легкое глухое раздражение, на которое так часто наталкивалась прежде. Поэтому перевела взгляд на трон. Сейчас я ненавидела Алексиса всем существом. Лучше бы он сделал публичное предложение, как я опасалась ранее. Или объяснился бы перед балом, чего добивается, а не устраивал идиотские сюрпризы. Каковы его намерения? Хочет, чтобы дворянство во всех подробностях рязглядело мою слабость? Вынудить меня скатываться по стене от бессилия, когда невозможно ни сбежать, ни кричать от ярости? Что, черт возьми… — Сегодня, — Алексис поднялся, — мы станем свидетелями трепетного и долгожданного семейного воссоединения! Судьба разделила герцогов Игнис с их дочерью, однако спустя годы ожидания и поисков они вновь встретили друг друга! Не удержалась от нервного смешка: удивительно, что удержались аристократы. Весь высший свет знал, что я дочь Игнисов, павшая и опозорившая весь род. Найти меня ничего не стоило, но как только я покинула пределы герцогства, то почтенные родители предпочли сделать вид, что детей у них вовсе никогда не было. Алексис приблизился ко мне и протянул руку. Пришлось принять. Принц сжал мои дрожащие пальцы, и я стиснула его в ответ, как понадеялась — до боли. Хотя он и не поморщился. — Больше. Никаких. Сюрпризов, — тихо выдавила я. Алексис только шире улыбнулся, и я поняла, что сюрпризы будут и еще какие. Родители протянули руки с неизменными постными лицами. Свои потные ладони я вложила в их руки. Нас окружило сияние: будто легкая золотая пыль окружила тела, и когда она осела… Когда она осела… Грудь сдавило. Я снова видела ментальное поле. Их — полное непонятного серого страха и пурпурной злости. Гостей — грязно-бордовую скуку, припорошенную желтым любопытством. Алексиса — лучащееся светом насмешливой радости. Я будто вновь обрела глаза. И не смогла удержать слез. — Поздравляем с воссоединением! — громко объявил Алексис — Поздравляем! Поздравляем! Поздравляем! — вторил зал. Ни одна другая встреча не сделала бы меня счастливее.

***

Поскольку я снова стала наследницей дома Игнис, множество кавалеров захотели разделить со мной танец. Я не умела танцевать совершенно, чем пользовалась как поводом отвергнуть охочих до внимания мужчин. Я фланировала из одного угла бального зала к другому в ожидании, когда же смогу покинуть мероприятие и опробовать свои новые возможности. Казалось, что придется ждать до поздней ночи, но вскоре слуга с напитками предложил мне пройти в одну из боковых комнат, скрытых за занавесками. Там оказалась лестница для желанного бегства, но вела она далеко наверх. В середине пути пришлось снять туфли: за время танцев я оценила по достоинству их мягкость и удобство, но они тоже не справились с подъемом: каждый шаг в них отдавался болью в ногах. К концу лестницы колени опять дрожали, но уже от чрезмерных усилий. Длинный подъем вел на крышу. Входя, я ожидала, что меня ударит сильным холодным ветром, но нет — на площадке оказалось теплее, чем в залах. На краю, откинувшись чуть назад, сидел Алексис и смотрел на столицу, освещенную множеством фонарей и светлых окон, уходящую во тьму на окраинах. Я прошла вперед, осторожно, с замиранием сердца, села рядом и тоже залюбовалась прекрасным видом. Я ненавидела дворец всей душой, но замечала его каждый день из любого уголка столицы. Оказалось, чтобы не портить настроение его видом, следовало взобраться на самую его вершину. — Не бойся, — тихо ответил Алексис, — здесь стоит защита. Если сорвешься, то упадешь на мягкий купол, а не разобьешься о камни. — Приятно знать. Я потянулась к источнику силы. Формула вспомнилась легко, будто я повторяла ее еще вчера; в воздухе зажглись мириады светлячков. Их сияние отразилось от матовой поверхности купола, который находился всего в десятках сантиметров от нас: испугаться не успеешь, как окажешься на безопасной поверхности. Алексис хмыкнул. — Наслаждаешься подарком? Я заболтала ногами и не стала скрывать своего абсолютного счастья: — Да. Принцесса сегодня просила меня продвинуть закон об опеке, но ей придется подождать. Хочу сперва право на образование. Бедная принцесса. — Если тебе совестно ее беспокоить, то тебя могу научить я. — Как же я стану отвлекать Его высочество от государственных дел? — Отвлекай меня от чего угодно. Я не против. Но желательно отвлекать от совещаний с генералами, боги. Пожалуйста, отвлекай меня от совещаний с генералами. Желательно врываться в офисы со скандалом. Я засмеялась. Светлячки постепенно гасли, а мы замолчали. Затем я тихо и искренне произнесла: — Спасибо. И он также тихо и искренне ответил: — Не за что. Прежде в зале Алексис без колебаний взял меня за руку, теперь же его мизинец аккуратно лег на мой. Он спросил: — Ты за меня выйдешь? Вопрос этот Алексис задавал уже не раз. Небрежно, когда мы одни оставались в рабочих кабинетах. Интимно, когда задерживались в библиотеке. На романтических ужинах, как бы невзначай за обедом. И вот теперь снова. Я сделала глубокий вздох. И ответила. Алексис тихо засмеялся и придвинулся поближе. Мы продолжили смотреть на засыпающий город в тишине, разделенной на двоих. Самое время поставить точку в моем рассказе. Потому что дальше меня ждало только дурацкое, как в самой глупейшей из всех сказочных книжек — «долго и счастливо». Конец.