Глава 26

«Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении». Я вспоминала первую строку речи, пока умывалась. Пока смотрела в свое бледное отражение. Пока спускалась вниз под множеством взглядов. Эта фраза меня выпила; я прокручивала ее в голове до безумия, пока не потеряла ее значения. Остальной текст не вспоминался: его тоже вступление выпило досуха, так что рукописные строчки размывались, растекались по странице чернильным пятном. Поспать не удалось — конечно, не удалось, я ворочалась, плавая на границе дремы всю ночь, — поэтому от утомленности не ощущала даже страха, только голова кружилась. Итак, я спускалась. Погода оставалась такой же пригожей, как и вчера. С самого утра было светло до рези в глазах; я щурилась, глядя в окно, будто обвиняя прекрасное утро в его чрезмерной прекрасности. Похоронным голосом Жанетт из толпы ожидающих предупредила: — Листок с речью готов к печати. Как только ты войдешь в зал Совета, его опубликуют. Кивнула. Сжала протянутую руку — Алексис подхватил меня и, полубесчувственную, повел до мобиля, ожидавшего свою первую поездку за воротами. Рядом с машиной — кавалькада из свиты принцессы, свиты свиты принцессы, охраны, слуг. И все до одного конные, даже лакеи, которые обычно вынуждены передвигаться пешком, даже дамы, которые предпочитали кареты. При нашем появлении всадники и всадницы спешились, чтобы отдать поклон ее высочеству: быстрый, ибо милостивая Маргарет не желала опаздывать к Совету. Было решено, что принцесса, Алексис, я и Феликс — единственная из нас, знавшая в точности, как управлять изобретением — поедут в мобиле, остальные двинутся следом. Жанетт с помощницей в том числе: через нее планировалось передать команду о начале печати. Взяли и вчерашнего художника, чтобы тот первым запечатлел историческое событие. Отправились. Колеса и копыта подняли иссушенную солнцем пыль. Меня посадили рядом с принцессой, Алексиса рядом с Феликс, чтобы управлять рычагом: ему, как и всем остальным, доверяли пока только движение вперед и назад. Прохожие беззастенчиво пялились на делегацию: думаю, они еще больше удивились бы, если бы знали, что в коляске едет забытая столицей принцесса Маргарет. Изгнанная, опороченная принцесса. «Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении». Снова. Эта фраза пульсировала кровью в висках, сдавливала голову. Я представила себя: кукольную, на фоне кукольных рядов, произносящую эти слова. Все не по-настоящему. Все пройдет, как укол — быстро настолько, что в череде последних событий речь покажется мне каплей в море. — Душенька, у вас ледяные руки. Негромкий голос принцессы Маргарет донесся до меня сквозь грохот колес и пульсацию сердца. Я и не заметила, как она положила мою руку себе на колени: будто добрая тетушка, утешающая взволнованную невесту. Я натянуто улыбнулась. — Вам доведется испытать то, что доступно лишь двум женщинам во всем королевстве. Мне самой никогда не приходилось выступать в Совете от своего имени; только моей прабабушке разрешили участвовать в качестве представителя правящей фамилии, хотя формально нам никогда того и не запрещалось. Должно быть, ужасно волнительно — зайти так далеко. Я пыталась сглотнуть — во рту было сухо, будто я съела ложку горького какао и не запивала его как минимум час. Смысл слов принцессы достигал меня с запозданием: — Вы уже зашли так далеко. Неужели горстка чванливых стариков, едва отлипших поутру от своих любовниц, с потничками и залысинами под напудренными париками — самое страшное, что происходило с вами в жизни? — Нет, — выдавила я. — Тогда зачем так беспокоиться? Я не ответила — мне не хотелось откровенничать перед незнакомой женщиной. Принцесса Маргарет подставила бледное, холеное лицо солнцу и пыли: — Впрочем, стоит ли слушать бредни старухи? Здесь, на родной земле, мне и похоронный звон кажется сладкой музыкой. Она договорила — и мобиль резко затормозил. Феликс грязно выругалась, Алексис рассыпался в извинениях, кавалькада позади смешалась, зеваки заголосили. Я смотрела на вздымающуюся громаду Совета, похожую на обтесанную скалу. Внизу, на широкой — шире проспекта, по которому мы добирались, — длинной лестнице толпились люди. Секретари в коричневых плащах, их помощники — в темно-фиолетовых, служба администрации в белых, счетоводы в темно-зеленых, работники без плащей: пошивочный цех, повара столовой, мойщики. Бывшие Советники в грязно-красной мантиии. И нынешние — в черной. Они не поднимались ко входу. Вся эта толпа уже знала, что в Совете будет участвовать принцесса Маргарет. Поэтому возглавлял всю эту монументальную делегацию ее брат. Великий герцог Вайрон. Он, в окружении свиты, стоял на фоне врат: так далеко, что черты его лица размывались от расстояния. Принцесса успела выбраться из коляски и теперь с улыбкой глядела на брата — но только не чувствовалась в ней радость долгожданной встречи. Конечно, нам поклонились. Феликс снова, не обращая внимание на контекст встречи, встала на сидения мобиля. Рыжие волосы тревожил ветер, особенно сильный у открытой, закатанной в мрамор площади перед зданием Совета. Казалось, что толпа, огромная, тянущаяся по бесконечности вверх к главным вратам, отдает поклон ей. «Надеюсь, что художник Жанетт изобразит это». Алексис протянул мне руку. Я приняла ее, а затем время и пространство смялись, будто в стремительной перемотке. Вот я у машины, Феликс провожает нас взмахом руки. Вот уже у ворот. Вот среди холодного мраморного холла; сияние тысяч свечей отражается золотом. Вот в комнате отдыха перед главным залом Совета. Алексис говорит мне что-то — я не слышу ничего — и протягивает полный стакан ледяной воды. Я пью большими глотками: зубы отбивают чечетку на поверхности граненого стекла. От холода? От страха. Я думаю: «Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении». Нет, не думаю — стою у кафедры перед переполненным залом. Время болезненно растянулось — кажется, часами измерялся период между вдохом и выдохом. Но как бы мне не хотелось избавится и от речи, и от переполненного Совета, и от навязчивых первых слов — я не произносила ни звука, сосредотачиваясь на сухих старческих губах, на пористых носах, на растянутых мочках ушей, на седых перьях волос, выглядывающих из-под официальной шапочки Совета. Мне хотелось заставить их ждать, вынудить скучать и проявлять любопытство. Потому что то, что я собиралась сказать, было поистине скандально. Поднимался ропот. Сперва с галерки к передним рядам умудренные старики прочищали горло, ерзали, намеренно громко перешептывались, намеками призывая меня приступать уже к речи, но только когда с первого ряда раздался прямой призыв — я сказала: — Уважаемый Председатель, уважаемый Совет. Я хочу сообщить вам о преступлении. В нем виновны трое человек. Двое из них сейчас в зале. Я увидела, как сухие старческие губы кривятся в снисходительной усмешке, увидела, как пористые носы морщатся в отвращении. И услышала, как натужно скрипят под их телами кресла, передвигаемые ближе к сцене. — У всех трех прекрасная репутация, они хорошо известны в нашей стране. Первым я обвиню человека, чье доброе имя вам хорошо известно. Он добрый меценат и честный судья, отец пятерых сыновей. Но кое-что о нем наверняка присутствующим господам неизвестно. Этот человек выгнал из дома свою мать. Он разрешил ей забрать с собой только одежду. Но незаметно для сына женщина «украла» фамильную реликвию — подарок ее супруга. Она отказалась продать украшение даже в большой нужде. А когда заботливый сын обнаружил пропажу, он прямо из судейского зала, в котором вынес оправдательный приговор для ложно обвиненного слуги, сел в карету, отправился к ней и сорвал подарок с ее шеи! Но за что же так наказана эта дама? Мы получили письмо лорда с объяснениями. В нем он объясняется перед старым другом отца: мамулечка изгнана, потому что слишком много плакала по батюшке и совсем не занималась сыном, домом и внуками! Понимаете, что произошло, господа. Мужчина сорока лет, у которого уже есть собственные дети, обижен на то, что мама не обращает на него внимания! Вы, конечно, узнали, кого я имею ввиду. Речь идет об уважаемом Председателе Совета! Я специально уставилась на Председателя. Тот продолжал сохранять невозмутимый и собранный вид, только слегка приподнял бровь, демонстрируя, что слова мои не произвели на него никакого впечатления. — То, что вы даже не покраснели, Председатель, демонстрирует до чего дошло ваше бесстыдство. Впрочем, вас с удовольствием обсмеют в газетах, журналисты любят маменькиных сынков. Мы же должны идти дальше. Не буду томить с представлением следующего обвиняемого. Это снова судья, снова наичестнейший и наиблагороднейший. Мы все знаем о его преступлении. Советник Онсагер, каково это — быть первым в истории родителем, который выгнал свое дитя на улицу после сданного экзамена? Обычно, когда дети становятся Советниками, их родственники закатывают знатную пирушку на всю столицу. Альбертина же виновна в том, что ее половые органы неправильной формы для участия в Совете, все верно? Отец Альбертины поднялся с места. Взгляды Советников обратились к нему, но тот непривычно лаконично ответил: — Дела моей семьи не повод для обсуждения на публике. — Но вся публика об этом знает. Да и что эта за публика такая? Кто не прогнал жену, тот ее бьет. А кто не бьет жену, тот поливает грязью сестру на больших балах и встречах. Ваши женщины высмеивают «Убежище» днем, чтобы ночью отправить нам жалобное послание. Мы все о вас знаем. Мы каждого заставим краснеть. Я умолкла, часто дыша. Руки мелко дрожали, вынуждая листки с речью трепетать. И зачем я их взяла? Все равно ведь ничего не могла прочитать. Пауза, в которую я просто пыталась набраться храбрости и успокоить дыхание, снова затягивалась. В самый нужный момент — ведь дальше речь шла о человеке, которого никак нельзя было трогать. Я нарушала табу. Я рисковала головой — и не только своей, надо думать. — Но, как известно, рыба гниет с головы. Честь женщины — это честь всей семьи, этакая круговая порука, созданная, чтобы не позволять нам распоряжаться своей жизнью, как мы сами того пожелаем. Но не только наши поступки определяют фамильное достоинство. Поступки, которые совершаются над нами, тоже оказываются нашей виной. Я говорю о ее высочестве принцессе. И о брате-короле, который изгнал свою сестру лишь за то, что ее изнасиловали. Я снова прервалась, чтобы посмотреть, как принцесса выше поднимает голову. Мы договорились ранее, но мне нужно было убедиться, что все хорошо, что все в порядке, чтобы продолжать далее. — Принято обвинять жертву в том, что над ней надругались. Она прогуливалась без защиты родственника мужского пола; она сама сбежала на свидание. Какую вину вы осмелитесь возложить на ее высочество? Она, благородная дама, хотела, чтобы ее изнасиловал случайный, незнакомый бандит? Она не помогла профессиональной охране отбить ее? Даже самые извращенные умы с самыми грязными языками не посмеют оправдать преступника. Его казнили; а принцессе пришлось в одиночку, без друзей и близких рожать от своего насильника и десятилетия жить вдали от дома, семьи и друзей. И я спрашиваю вас, присутствующих здесь — за что? За что она наказана? Сможет ли хоть кто-то из вас дать ответ? Носы морщились, седина покачивалась в такт неодобрительным кивкам. Тишина нависла такая, словно весь зал разом покрузился в сон. Я глубоко вздохнула — этого следовало ожидать. — Мы требуем принятия этого закона. Он позволит нам избавиться от домашнего произвола мужчин, и жить там, где мы сами того пожелаем. Он позволит нам воспитывать наших собственных детей в отсутствии любой поддержки. Мы требуем справедливости. Я ударила открытой ладонью по кафедре, но звук утонул в аплодисментах. Два из трех секторов Совета яростно аплодировали: фракции Альбертины и ее отца. Остальная, представлявшая из себя почти половину, отделывалась жиденькими похлопываниями и кривыми улыбками. Ушибленная ладонь горела; я горела тоже, так сильно, что пряди волос прилипли к вспотевшему лбу. Алексис подбежал к кафедре, повел меня под локоток на место: нам выделили небольшой угол наверху, рядом с колоннами, совсем далеко от старшей принцессы, чье место располагалось в первом ряду. На том же ряду, но на другом конце находились приглашенные газетчики. Я порадовалась отдаленности: хотелось хоть немного прийти в себя. Алексис передвинул стулья за колонну, принес воды. Он шептал: — Все получилось, ты справилась. Может, хочешь чего-нибудь? Я принесу, ты только скажи. Его перебивал громогласный Председатель Совета: — Господа. Ваше высочество. Переходим к основной части заседания. Объявляю порядок голосования. Для точности подсчета ввиду полной явки голосование пройдет в письменном виде. Чтобы исключить подмены бланков, каждый Советник выходит к урне по одному после того, как я объявлю имя. На раздумья дается до десяти минут. Желающие воздержаться должны поднять руку прямо сейчас и покинуть зал Совета до следующего заседания. Разрешены обсуждения, но тем, кто желает оставить свой голос, запрещено покидать зал. Время пошло. Я выглянула из-за колонны. Советники смотрели друг на друга: искали того, кто захочет уйти? Но никто не решился — человек, который покинет Совет, станет предателем для обеих сторон. В зале застыла тревожная тишина, в которой резкими вспышками раздавался шорох мантий и чье-то старческое покашливание. Я откинулась на спинку стула; Алексис положил широкие ладони мне на плечи. Какую бы внешнюю невозмутимость он не сохранял, я чувствовала, как подрагивают его пальцы. — Уважаемый председатель, — с места поднялся отец Альбертины, — очевидно, что Советники не пожелали вступать в дискуссию. Разрешите приступить к голосованию. — Разрешаю. Имена объявляются в алфавитном порядке вне зависимости от должности, занимаемого вне Совета положения и социальной иерархии. Он назвал первое имя. Незнакомый лысеющий Советник, худой до болезненности, трясущимися руками сбросил бумагу в урну. Прежде чем уставится в пол, он бросил быстрый взгляд на ряды, где сидел великий герцог Вайрон. Что это значит? Что Советник действует по указке фракции или, наоборот, решил пойти против воли герцога? Я ждала, когда все Советники закончат голосовать, как ждут короткой, но неприятной медицинской процедуры — именно оттого, что она такая отвратительная, время начинает тянуться до бесконечности долго. В какой-то момент я согнулась и закрыла уши руками, прячась и от себя, и от до абсурда затянувшегося времени. Чтобы успокоится, я вспомнила свою квартиру, окна которого выходят на маленький уютный двор, вспомнила, как возвращалась туда вечерами, и алое летнее солнце заглядывало ко мне в комнату. Я вспомнила, как одной минутой оказалась в совсем иной Вселенной, где все, от названия месяцев, книг и элементарных правил оказалось мне чуждым. Вспомнила родителей, вспомнила магию, горячо пульсирующую в венах. Вспомнила, как меня ее лишили, как бежала по снегу, как спасалась, как голодала. И мне казалось — в историях все это обязано увенчаться успехом. И думала, что в жизни все гораздо труднее, чем в сказке. Что нельзя предсказать ни удачу, ни поражение. Я вспомнила, как умоляла богов и логику сказочной глупой истории спасти Ворона. Теперь я невольно молила о счастливом финале. Я помнила, чем завершились мои молитвы, и потому с каждым невольным просящим словом чувствовала, как сгущается страх. — Даже если не получится, все будет хорошо, — тихо напомнил мне Алексис. — Все будет хорошо. Слова не помогли. Но в урну бросили последний бланк, и Советник объявил: — Три секретаря Совета проведут подсчет. Мы призываем руководителей фракции выступить в качестве наблюдателей за подсчетом. Герцог Вайрон и отец Альбертины поднялись. Следом вскочил заместитель Альбертины: незнакомый, молодой мужчина с копной непослушных волос. Он попытался нервно зачесать их и заторопился вниз. Двери Совета с шумом захлопнулись. Я сперва поднялась, затем снова села и впервые огляделась, пока Советники растерянно переглядывались друг с другом. Даже не заметила, что зал почти сиял от белизны и золота, а наверху повторяющимся циклом была высечена надпись на древнем незнакомом языке. — Что это значит? — тихонько спросила я у Алексиса. — «Правосудие — основа государства», — он наклонился близко-близко, чтобы прошептать мне прямо на ухо. — Надеюсь, что сегодня оно восторжествует. Я кивнула, сглатывая. Помимо цитаты, стены под потолком украшали барельефы незнакомых существ и странных предметов, которые слиплись друг с другом так плотно, словно пытались сбежать. Воины со щитами и копьями, судьи с весами, крылатые девы, облаченные в тонкий, льющийся, как ткань, мрамор, фантастические существа, растительный орнамент, орудия труда… Но и украшения кончились. На полу в белом мраморе узор повторялся, поэтому он ненадолго занял мое внимание. Я уставилась на дверь — вот уже точно она стоила моего внимания. На одной створке — детализированное изображение войны: убийства, пытки, изображение отрубленных конечностей и разверзнутых ртов. На другой показали суд: аккуратные ряды слушателей заседания, судья в кудрявом парике, его помощники, подсудимый и обвинитель, сидящие в чинных позах друг напротив друга. Но не только ради искусной картины я уставилась на врата. Почти слышала, как сердца окружающих громко бьются. Была уверена, что и окружающие слышат мое также. Кто-то постукивал зубами, будто от холода, чья-то нога выбивала рваный ритм, кто-то очевидно делал дыхательную гимнастику — и прервался на вдохе, когда наконец-то вернулись с подсчетами. Я до рези в глазах вгляделась в лица наблюдателей. Но отец Альбертины, как всегда, сохранял ледяное выражение, великий герцог Вайрон, как всегда, выглядел расслабленным, а юноша-заместитель как нервничал, так и продолжал нервничать. Председатель не торопился: — Прежде чем объявим результаты, уважаемые наблюдатели, сообщите нам, заметили ли вы нарушения при подсчете. Великий герцог Вайрон? — Нет, подсчет проведен честно. — Советник Онсагер? — Подсчет проведен честно. — Советник Ливетт? — Все прекрасно, да. — В таком случае, дамы и господа, объявляем, что при небольшом перевесе голосов… Я чувствовала себя словно турист, зависший на середине смертельной петли на американской горке. Ни вдохнуть, ни выдохнуть не получалось, уши словно заткнули ватой. Алексис — и почему он такой спокойный?! — почти повелел мне дышать. — … закон «Марии-Альбертины» объявляется принятым. Выдох. Голова закружилась. Я услышала звон. Что будет дальше, предсказано поминутно. Например, сейчас, неприметный сторонник фракции великого герцога поднимется с места и скажет: — Его Величество Император личным указом накладывает вето на принятие данного законопроекта! — И вытянет руку с королевской печатью. И Председатель внимательно проверит бумагу на подлинность магией и, конечно же, окажется, что: — Документ подлинный. В таком случае, законопроект теряет свою силу. Разумеется, отец сделает все, чтобы защитить наследство сына. Но это не важно, поскольку в этом случае старшая принцесса поднимется с места и скажет: — Я отменяю вето. Согласно законам, если один член королевской семьи, будь это хоть сам Его величество, налагает вето, а другой представитель фамилии его отменяет, то значимым всегда остается последнее слово. Я — Маргарет, старшая принцесса этой страны, имею на то неотъемлемое право, дарованное мне законом и кровью. И кто-то чрезмерно дерзкий обязательно выскажется в таком духе: — Право присутствовать в Совете дамам королевской семьи было даровано значительно позже, чем принято это правило. То есть тот факт, что женщины могли применять отмену вето, не учитывалось законом. И тогда Маргарет заявит: — Но и не воспрещалась. Вы уже попались на эту уловку с Альбертиной Онсагер, пора вам вспоминать, дорогие господа Советники, что половина подданных нашего государства — женщины. И Председателю ничего не останется сделать, кроме как подтвердить отмену вето, передать секретарям соответствующие распоряжения и объявить десятиминутный перерыв перед следующим заседанием. Потрясенные Советники выйдут из зала, где в коридорах раздадутся их громогласные восклицания: гнева, страха перед будущим, радости. Улыбнется криво, глядя в глаза расслабленному великому герцогу Вайрону, отец Альбертины. И Алексис — уже принц? Наследный принц? — потянет меня за руку с моего места и скажет: — Пойдем. Нас ждут. Все это будет потом. Еще сжавшись по инерции от страха и ожидания на стуле, уже зная по нотам, что будет впереди, я поняла — Мы уже победили. Правда победили. И я улыбнулась, встречая новую главу этого затянувшегося и глупого романа.