Глава 1. Тишина, в которой слышен каждый шаг

"Не стоит искать в себе то, чего нет. Иногда достаточно просто остаться в тени и дождаться, когда свет сам найдёт тебя."

      Неделька в Аврорате выдалась еще та. Торговцы нелегальными ядами потравили добрую половину жаждущих эйфории и забытья, подмешав в и без того непонятно где изготовленные декокты шафран золотистый. Одним словом, эффект был, как от дешевой наркоты, а последствия и того хуже. Малфой и Грейнджер с ног сбились и замучили до смерти своих кадетов, выискивая "подсадную утку". Таковым оказался Джим Уилсон, парнишка девятнадцати лет, потерявший в прошлой войне родителей и с горя подавшийся в Аврорат. Кто-то лечил депрессию у целителей и в группах поддержки, кто-то в погонях по британским деревенькам. И у первого, и у второго были свои недостатки и преимущества.       Уилсон нашел благодарных слушателей в лице и масках торговцев ядами, любопытства ради решил попробовать их эйфорийную настойку, потом еще и еще... И в конечном итоге Малфой, страшно ругаясь и грозясь "заавадить всех причастных вот здесь, на месте, и ничего ему не сделают ни Муди, ни Визенгамот, ни Грейнджер", практически на руках вытащил пацана их лачуги, она же штаб-сарай магов, и передал в руки целителей.       Февраль всегда давался Малфою особенно тяжело, и потери среди личного состава благожелательности его персоне никак не добавляли. Холод в воздухе казался бесконечным, мрак и снег проникали во все щели и пронизывали до костей. С каждым годом все меньше оставалось людей, готовых терпеть его порой непереносимый характер. Дела на службе шли сложно, и эта неделя не стала исключением. За последние пять лет он, казалось, только и делал, что двигался вперед, упрямо закрывшись от всего мира и сосредоточив внимание исключительно на раскрытии новых дел. Тень одиночества оставалась с ним, а в голове не прекращалась каша из мыслей о потерянных возможностях. Он жил, упрямо закрывшись ото всех и заботясь только о раскрытии дел и разгадывании "висяков". Еще о сыне, конечно же, но в Отделении Магического Правопорядка хватало проблем, и колдографии детишек здесь было не принято показывать.       Малфой перевелся в Лондон из Франции, где жил первые три года после войны. Он старался не вспоминать и о судебных процессах, ни о пламенных речах Грейнджер, ни о категоричных заявлениях Поттера, который вообще любил поговорить, но его оправдали. Конфисковали имущество, подвергли особняк Малфоев заклинанию вечного пламени, но хотя бы сохранили владения в Италии и Франции. Его мать была в таком ступоре, что он, признаться, думал, что она никогда из него не выйдет. Помогло чудо в лице и талантах профессора Снейпа. Именно он свидетельствовал в суде в защиту Нарциссы, аппелируя тем, что она больше года провела под заклятием Империуса и заслуживает помилования.       Малфой втайне восхищался способностью крестного выходить сухим из воды, но именно он помог его матери, пытался подерживать жизнь в его отце, которого после Поцелуя Дементора перевели в Святой Мунго, и как мог, вправлял мозги самому Драко.       Люциуса хватило ненадолго...А когда положенный волшебникам траурный период подошел к концу, Снейп и Нарцисса закрутили роман и переехали во Францию. Порой Драко завидовал им, их любви и способности смотреть только в будущее. Сам он подобными умениями не обладал. Их поколение, вообще, зависло между прошлым и настоящим, упорно не принимания ни первое, ни второе.       Малфой шел по февральскому Лондону, погрузившись во мрак внутри себя, а зябкий холод напрочь отшибал способность мыслить здраво или хотя бы наложить согревающие чары. Снег падал медленно, как старая пыль, застилая улицы серым покрывалом, создавая ощущение, что город сам погружается в бездну, не замечая ни света, ни жизни. С каждым шагом ему становилось все холоднее, и это чувство угнетало его, но он не торопился скрыться от зимнего ветра. Он привык быть один в такие моменты, привык думать, когда вокруг все погружалось в тишину.       Операция с торговцами ядами не выходила у него из головы. Слишком много ошибок, слишком много недосказанных слов, и, может быть, излишней жестокости. Малфой чувствовал, как тяжело ему осознавать, что за всем этим стоит просто парень, потерявший всех близких. Он был одним из тех, кто, вроде бы, искал выход, но поддался искушению, что и привело его к краю. Малфой сам был таким же когда-то, но у него был сын, и именно он помог ему встать и двигаться дальше, когда его мир рухнул. Был чертов Поттер и была Грейнджер. А теперь он был здесь — за пределами этого города, где никто не мог почувствовать его внутреннюю пустоту. Джим думал, что он один, и эта смоляная ночь едва не утопила его в своем мраке. Малфой твердо решил записать парня на те чертовы сеансы группы поддержки, его напарнице они, кажется, помогали. Или она просто была талантливой актрисой.       В Мунго он навещал Джима, проведя с ним короткую беседу, и дав напутствие к выздоровлению. Уилсон лежал на койке, почти не двигаясь, и Малфой видел, как парня терзает не только физическая боль, но и та непонятная, скрытая пустота, которая была в его собственных глазах. Когда они с Грейнджер доставили его в больницу, целители, конечно, сделали свою работу, но этот взгляд... Он не уходил. Джим был лишь отражением того, что происходило с послевоенным миром в целом. Малфой стиснул зубы и вышел из палаты, шагнув в белый коридор, где стены казались такими же холодными и бездушными, как и его собственные мысли.       "Мы справимся, мы обязательно справимся. А иначе, какой смысл?" — думал он, чувствуя, как его пальцы нервно подрагивают, и он снова понимает, что у него нет ответов.       Он любил свою работу, но в такие моменты, как эти, ему просто хотелось орать от бессилия.       Возвращаясь к выходу, он заметил, как покачиваются фонари вдоль улиц, в свете которых снег превращался в нечто неестественное — такой же безмолвный, как его душа в конце февраля. И ему было холодно. Чертовски холодно.       Он достал сигарету, бросив взгляд на безразличных прохожих, и с наслаждением вдохнул дым, который, хоть и не мог согреть, хотя бы немного помог забыться. Несколько затяжек — и мир стал чуть более живым, пусть всего на мгновение. Малфой выпустил дым в воздух, позволяя себе вольность уйти от реальности, от всего того, что его терзало. Тень старых воспоминаний и разочарований не отпускала, но он продолжал идти, словно надеясь отыскать новый путь, какой-то выход, что мог бы принести облегчение.       Снег шел все сильнее, и, несмотря на его усилия, Лондон поглощал его, как давно забытый разговор, который так и не был завершен. Но, вопреки всему, Малфой чувствовал, что, может быть, в следующем шаге, в следующем повороте будет нечто другое. Что-то, что даст ему силы бороться. Силы двигаться вперед.       Грейнджер стояла у окутанного ночным мраком окна и смотрела на фикус, бывший ее любимым собеседником в долгие бессонные часы на службе. Ну, после Малфоя, конечно. Тот любил каверзные вопросы и каждый раз пытался занудно докопаться до истины. Даже если этой истиной оказывался очередной висяк шестилетней давности.       Они работали бок о бок, казалось, целую вечность, хотя по-началу весьма грозно сопротивлялись подобной перспективе. Грейнджер перевелась в Лондон из самого Бостона. Вернулась домой, как говорили газетчики: "Зализывать раны и лечить разбитое сердце в объятьях главного холстяка Британии". Малфой и Гарри тогда лично чуть не заавадили главного редактора Ежедневного Пророка. Муди обещал их прикрыть, если что.       Гермиона слабо улыбнулась и взяла в руки распылитель для цветов. Павлу, ее фикусу, нужна вода. А ей - хоть на что-то отвлечься.       Мысли, как пираньи, глодали ей сердце, а сегодняшняя операция лишь усугубила ее хандру. Она оставила глубокий след, усиливая её уже знакомую душевную боль. Каждый шаг, каждое действие было как напоминание о том, как непредсказуемо могут быть устроены мир и люди в нем. Конец февраля-начало марта было временем, которое она ненавидела искренне и от всей души, и ни друзья, ни садоводство, ни группа поддержки тут не помогали. Погода была как предвестие, холодная и сырая, обворачивала её, как тяжелый кокон, не давая ни по-настоящему согреться, ни отыскать внутреннее тепло. Говорили, что скорбь лечится временем. Но время держало Гермиону в ловушке, и она не знала, чем открыть этот замок. Да и не сильно и хотела, если быть абсолютно честной.       Грейнджер наклонилась к фикусу, усмехнувшись самой себе, и принялась говорить с ним, как с живым существом. Она знала, как это может выглядеть со стороны — смешно и глупо. Но в такие моменты ей было легче. Легче говорить с растением, чем с людьми, легче слушать тишину, чем пытаться найти слова для сложных мыслей.       — Ну что, Павел, — начала она, осторожно касаясь его листьев, — сегодня опять сработал как лучший психолог. Поддерживаешь в трудные моменты, и ни слова в пустоту. Хоть ты и не знаешь, что творится в моей голове, все равно ты — лучший собеседник.       Она задумчиво посмотрела на его зелёные листья, иногда поджимающиеся от недостатка света. Грейнджер почувствовала странную потребность в этом простом, не требующем усилий общении. Может быть, так и должен выглядеть порядок вещей — она с растением, а Малфой с какими-то своими подозрениями и допросами.       Повернувшись, она направилась к кухне. Кофе, без него не было смысла начинать долгую ночь отчетов. Легкий щелчок — и машина зашумела, выпуская пар. Когда они с Малфоем потратили пару месяцев, пытаясь приручить маггловскую технику в насквозь магическом Аврорате. И у них получилось. Гермиона включила её на привычный режим, ступая медленно, чтобы не тревожить привычный транс, в который погружала ее кухня. Тишина окутывала со всех сторон. Слегка затуманенные окна не пропускали света уличных фонарей, и все было поглощено темнотой. Она взяла чашку, ощущая тепло в ладонях, а затем перешла к камину.       Разжигая огонь, Гермиона взглянула на часы. Малфой еще не вернулся. Обычно он бы появился к вечеру, а теперь, похоже, задержится. Это не удивляло её — тем более, что они оба знали, что ждёт их впереди. Куча бумаги, куча фактов и цифр, которые надо было перевести в отчеты. Но она могла предсказать, что, несмотря на всю их привычную угрюмость, в какой-то момент они снова найдут друг в друге ту редкую искру взаимопонимания. И всё-таки, даже несмотря на это, вечер предстоит долгий и тяжелый.       Камин постепенно оживал, бросая яркие вспышки света на стены. Гермиона села в кресло, обняв чашку с кофе, и просто ждала. Время тянулось, но она не торопилась. Малфой вернется, и они снова вернутся к своей безжалостной, но такой важной, работе. А пока — в этом мгновении — тишина была её спутником.

***

      Малфой докурил, но не почувствовал облегчения. Вечный февраль в его голове не таял. Он думал о Джиме. О том, как легко можно потеряться в этой темноте.       А потом — о сыне. Скорпиус ждал его дома. Скорпиус был тем светом, к которому он никогда не мог решиться подойти ближе.       Он выбросил окурок, смотря, как снег медленно гасит искру огня.       Гермиона бросила взгляд на камин. Огонь плясал в тишине, отбрасывая тени на стены.       Малфой ещё не вернулся.       Конечно, он вернётся. Они снова уткнутся в отчёты, снова будут ворчать друг на друга, снова потратят ночь на чужие грехи.       Она сделала глоток кофе. Но почему-то поймала себя на том, что слушает тишину.