Глава 2. Где кончается долг

"Жалость — это ловушка. Она делает тебя слабым. Но иногда, черт возьми, без нее просто не выжить."

      Ночь в Аврорате была тягучей, пропитанной запахом бумаги, чернил и старого камня.       Гермиона лениво водила пером по пергаменту, строчки объяснительной растягивались в бесконечную вязь слов, и ей казалось, что они с Малфоем пишут не отчет, а эпитафию.       — «Не досмотрели, не уберегли, не предвидели», — пробормотала она себе под нос, перечитывая строчку. Перо зависло в воздухе. — Какая разница, как мы это сформулируем? Муди нас все равно вздернет.       — Не будь такой пессимистичной, Грейнджер, — ответил Малфой без особого раздражения. Он сидел напротив, щурясь на испещренный правками текст. В пальцах — чашка с черным кофе, без сахара, крепким до горечи. — Будто ты не знаешь, что он скажет. «Работаете, как стая озлобленных гончих, но ни один пес не всемогущ». Или что-то в этом роде.       Гермиона фыркнула. Это действительно звучало, как Муди. Саркастично, но в самую точку.       Малфой отставил кружку, протянул руку через стол и перевернул ближайший лист.       — Давай хотя бы сделаем вид, что у нас есть оправдания. Ты начинаешь, а я добиваю слогом «и это все было частью тщательно спланированной операции».       Гермиона устало потерла переносицу. Все эти формулировки уже не имели значения. Не отменяли факта, что мальчишка едва не умер у них на глазах.       — Ты тоже об этом думаешь? — спросила она, не глядя на него.       — О чем? — Малфой задержал взгляд на ее руках — длинных пальцах, дрожащих едва заметно, если не приглядываться. На безымянном все еще блестело обручальное кольцо. У скорби не было срока давности.       — О том, что Джим мог умереть. Что мы не успели бы, если бы не твое чутье на опасность. Что кого-то в следующий раз не успеем спасти.       Малфой опустил голову, рассеянно барабаня пером по столу.       — Думаю. А потом вспоминаю, что все равно попробую. Даже если знаю, что не выйдет. Ты тоже так делаешь.       Она улыбнулась краем губ, горько, но с теплотой.       — Конечно. Иначе зачем мы вообще здесь?       Кофе в чашках давно остыл, но они все равно пили его, словно это могло избавить от чувства вины. Они заполняли бланки, не договаривая и не утешая друг друга, потому что не было смысла. Их партнерство было крепче любых слов — надежное, как скала, проверенное годами погони за правдой, за справедливостью, за спасением. Они понимали друг друга без лишних объяснений.       Гермиона исписала очередной лист и потянулась за новой чашкой кофе.       — Ну что, Малфой, как думаешь, это та самая ночь, когда мы наконец справимся в срок?       — Нет, но давай продолжим делать вид, что у нас есть шансы.       Они снова склонились над бумагами, за окном продолжал идти медленный зимний снег, а в кабинете пахло черным кофе, чернилами и неслучившимся сном.

***

      Ровно в три часа ночи, когда у Грейнджер перед глазами уже плыли строчки, а Малфой нахально похрапывал, уложив голову на тот самый рапорт, уютный мрак их рабочего кабинета разорвал серебристый баран и голосом Муди рявкнул: «Эй, вы, неудачники, поднимайте свои задницы и чтобы духу вашего в Отделении через пять минут не было. Отгул. Рапорт ко мне на стол. Вольно!».       Малфой встрепенулся и сонно сощурился на растворяющиеся искры.       — Вот ответь мне, старый козел хоть когда-нибудь спит?       Грейнджер подняла руку в останавливающем жесте, дотошно дописала последнее предложение, полюбовалась на кляксу и заклинанием запечатала документ. После чего соизволила поднять красные от хронического недосыпа глаза на напарника.       — Ты знаешь, — хрипло пробормотала она, нарочно растягивая гласные, — я думаю, что он повесил на нас что-то вроде поисковых маячков. Как бы он нас не обзывал, а мы — лучшие сотрудники Департамента! И не раз доказывали это в бою.       Малфой скомкал испорченную бумажку и ловко запустил ею в баскетбольную корзину, когда-то от нечего делать повешенную прямо над мусоркой. Не попал. Поморщился. И невербально исправил свою ошибку.       — Я ценю твой оптимизм, Грейнджер, но, как мне кажется, других таких идиотов, как мы с тобой, во всей Британии еще поискать, вот потому он за нас и держится.       Грейнджер медленно повернула голову и как-то очень внимательно посмотрела на Малфоя, который лениво потянулся и стал перевязывать галстук, методично и тщательно, словно и спать собирался при полном параде. Гермиона нарочно громко отодвинула стул и призвала к себе безразмерную сумку. Малфой мог поклясться, что однажды видел там даже край палатки. Старший Аврор Департамента всегда была в полной боевой готовности, это он тоже отлично знал. Уже направляясь к выходу, она обернулась и бросила на ходу:       — Не только в Британии, во всей Франции и даже в Штатах. И мы не идиоты, просто, когда тебе больше нечего терять, ты перестаешь и бояться.       Драко не ответил, он лишь рухнул обратно на отчеты, показав ей средний палец. Но Грейнджер не спешила хлопнуть напоследок еще и дверью, добить, так сказать, осужденного на казнь.       — Сам-то почему домой не спешишь? У меня кот вполне самостоятельный и совершеннолетний, а у тебя сын…       Драко промычал что-то нечленораздельное, потер глаза и все-таки встал на ноги.       — Он у своего крестного. Два раза в месяц Тео забирает его к себе, чтобы избаловать до невозможности.       Гермиона тепло улыбнулась, будто вспомнила что-то очень приятное. Давно Малфой не видел, чтобы ее лицо принимало сколько-нибудь благожелательное выражение. В последнее время его напарницу вообще как подменили. Кадеты стонали и прятались от ее гнева по всему Департаменту, случись ей быть ответственной за их практическую подготовку. Драко, конечно же, знал, почему она так себя ведет, но в три часа ночи ему меньше всего хотелось заниматься психоанализом. К тому же, он сам едва ли чувствовал себя лучше. Просто, он владел Окклюменцией куда лучше Бешеной Фурии, так называли Грейнджер за глаза, и она совсем не возражала.       — А все остальное время его балуют Поттеры или твои родители. До сих пор не могу поверить, что Джинни и Тео — его крестные.       — Это еще что, мы с тобой вообще теперь связанны кровным родством с детьми Поттера и Уизли, — со смешком процедил Малфой. И был прав. Гермиона и Рон были крестными Джеймса, а сам Драко и Панси были крестными Альбуса. Гарри поражал воображение не только выбором имен для своих отпрысков, но и выбором их вторых родителей перед лицом магии.       — И не говори, — кивнула Грейнджер, взявшись за дверную ручку и напоследок как всегда проверяя охранные чары над кабинетом.       — Что до крестных, Тори всегда хотела большую и дружную семью, как Уизли, потому она и выбрала Джиневру, — веско уронил Малфой и вышел вон.       Грейнджер осталась смотреть ему вслед. Обычным «прости, мне очень жаль» тут не обойдешься. Уж это она знала, как никто другой.       Они вышли из здания Министерства почти одновременно, но, словно сговорившись, не стали идти рядом. Лишь краем глаза улавливали друг друга — движения, поворот головы, шаги, глухо отдающиеся в ночной тишине. Тротуары были пусты, фонари отбрасывали длинные тени, и снег скрипел под ногами.       Гермиона глубже засунула руки в карманы, кутаясь в пальто. Она устала. До дрожи в пальцах, до гулкой пустоты в груди, до какого-то раздражения на себя и всех вокруг. Вечное аврорское «что, если?» грызло, как острая заноза. Они сделали всё, что могли, — но могли ли больше? Кто-то скажет: отличная работа, кто-то — надо было лучше стараться. Они с Малфоем сами знали ответ. И знали, что ни одобрение, ни осуждение других не меняет ничего.       Она ненавидела жалость. Терпеть не могла, когда кто-то пытался сказать, что им тяжело, что они герои, что «вы молодцы, но надо беречь себя». Это бесило. Потому что выбора нет, потому что если не они, то кто? Но были моменты — короткие, внезапные, обычно глубоко в ночи, — когда чужое, искреннее «мне так же хреново, как и тебе» всё же могло бы иметь значение.       Малфой шёл чуть впереди, руки в карманах, взгляд упрямо устремлён вперёд. Он тоже ненавидел сочувствие. Видеть в глазах людей смесь страха и уважения, слышать эти дежурные «как ты справляешься?» или «тебе ведь не привыкать» — будто его обязанность быть непробиваемым. Словно у него не было права просто быть усталым, разочарованным или напуганным. Словно если однажды он даст слабину, всё, что он выстроил, рухнет.       Но он знал, что Грейнджер понимает. Без слов, без разговоров о чувствах, просто фактом своего существования рядом. И, черт возьми, это было необходимо.       Подходя к точке аппарации, он наконец бросил короткий взгляд через плечо:       — Завтра как обычно? С утра в нашем кафе?       Гермиона тоже посмотрела на него — быстро, словно оценивая, есть ли в этих словах что-то, кроме традиции. А потом кивнула:       — Кофе и лимонный пирог на этот раз за твой счёт.       Это была внутренняя шутка, старая как мир. Давняя традиция: отмечать как победы, так и провалы за завтраком в обычном маггловском кафе в сотне метров от Косого переулка, перед началом работы. Неразменная монета их партнёрства.       Малфой усмехнулся.       — Разумеется.       Они молча развернулись на каблуках и исчезли в вихре аппарации, растворившись в лондонской ночи.