Глава 27.Почти семья

      Иногда кажется, что ночь может всё изменить. Что стоит пережить вместе один бой, один поцелуй, один шрам — и воздух очистится, и жизнь пойдёт по-новому. Но утро — беспощадный судья.       Прошла неделя.       Малфой и Грейнджер проснулись не в обещанном “долго и счастливо”, а в реальности, сжатой, как капкан: допросы, отчёты, практики с кадетами. Их тела всё ещё хранили следы близости — синяки на коже, тёплые воспоминания под рёбрами — но график неумолимо разрывал это пространство между ними.       Боевая подготовка с молодняком подарила Гермионе несколько новых отметин и фиолетовое плечо, Малфою — рассечённую бровь и сдержанный комментарий от Тонкс: — Ну хоть не друг друга покалечили, и на том спасибо.       Их молчаливый сговор — откладывать тяжёлое “на потом” — пока работал. Они не говорили о Скорпиусе. Не поднимали тему Виктора и Астории. Не строили планов. Только дышали в унисон, когда успевали, и тонули в бумагах, когда не успевали.       Гарри и Рон на том же совещании, где выдавали свежие ориентировки, без лишних предисловий сообщили главное: Августа и Крон сбежали. Выжили. И ушли в тень. А это значило только одно — вернутся. Под своим углом. Со своим кодексом. С новой кровью. Для Аврората это было еще одним делом. Для Ванессы Дейл и Леона Вэрдена — объявлением войны. В этом не было иллюзий. Они знали, как мстят те, кто не прощает. И знали, что теперь, кто бы они ни были — партнёры, любовники, напарники — их будут бить в первую очередь.       Но помимо боевых сводок на горизонте маячило кое-что иное.       Восьмое апреля. День, когда родилась Астория Малфой.       Десятое апреля. День, когда сердце Гермионы разбивалось снова. С каждым годом. Каждый месяц, после смерти Виктора.       Они оба знали, что эти даты не просто "цифры в календаре". Это те самые дни, когда даже камни болят. Когда весь скепсис уходит, а с ним — и дыхание. Когда ты снова один. Даже если рядом — кто-то.       Даже Муди, почувствовав нерв по обнажённой жиле, ограничился грубым: — Придите в себя, авроры. Мне не нужен истеричный шёпот кадетов в поле. А Тонкс, приклеив на дверь табличку "Только по делу, и то подумайте дважды", закидывала их докладами, памятками, маршрутами и формулярами, в надежде, что хотя бы это отвлечёт.       Они справлялись. С натяжкой. С грацией раненых. Потому что секс не был решением. Но он стал признанием. Той самой искры. Той самой возможности. Сказать: "Я здесь. Я рядом. Я не боюсь твоих призраков, потому что свои держу за руку."       Гермиона всё же смогла послать всё к чёрту — работу, отчёты, фантомную боль в рёбрах — и выбралась на СПА-вечер с Джинни и Панси прямо посреди рабочей недели. Душ, ароматные масла, скрабы с запахом лайма и мёда, шелест полотенец, расслабляющая тишина — всё это казалось из другой жизни. Из жизни до Малфоя, до последней миссии, до войны, до Виктора.       Подруги, если и заметили перемены, ни слова не сказали — хотя Джинни на неё смотрела чуть пристальнее обычного, а Панси, нанося на лицо желтую маску, ограничилась резкой, но не лишённой заботы фразой:       — Только не делай себе ещё больнее, ладно?       — Спасибо, Панси, — коротко ответила Гермиона, и они больше не поднимали этой темы.       Джинни, разумеется, была менее дипломатична:       — Я слишком хорошо помню, как мы с Гарри вытаскивали Малфоя из депрессии. Не хочу снова подобного рода "вечеринок".       Грейнджер не возражала. Она знала, что за этими словами — реальная боль. Они все несли шрамы.       Следующие дни пролетели, как в тумане. Работа. Отчёты. Очередной захват склада с контрабандными зельями. Гарри и Рон вымотаны, Тонкс на грани нервного срыва, Муди рычит даже на автоматические двери. Малфой держал внешний фронт: каждое утро ждал её в их кафе с чёрным кофе и сарказмом. Несколько раз незаметно подкладывал в её ящик шоколад — не магический, просто с орехами, такой, какой она любила.       Она покупала ему кофе. Отбирала самую муторную часть отчётов. Иногда — украдкой — целовала в висок, в уголок губ, обнимала, когда слова уже не работали.       Но это было всё. Демоны прошлого сгрудились в их комнатах, в их головах. И отступать пока не собирались.       Они знали: поговорить будет нужно. О себе. О них. О том, куда всё катится. Но не до восьмого и десятого апреля. Сначала нужно было пережить эти дни. Привычный, почти ритуальный визит на кладбище — к тем, кто остался в прошлом, но не отпустил до сих пор.       Там, среди утренней тишины и моросящего дождя, они и встретились. Оба — на сутки позже, чем планировали. Вчерашняя ночь выдалась тяжёлой: Гарри с командой накрыл склад с тёмными артефактами, связанными с отравителями. Запросил подкрепление, и Грейнджер с Малфоем отработали всю ночь, допрашивая, фильтруя, запоминая каждую деталь.       Кладбище встретило их тихо. Грязь прилипала к сапогам. Влажный воздух хлюпал в лёгких. Резкие запахи цветов перебивались запахом земли и камня. Малфой шёл, не торопясь, держа в руках снежневик — цветок, который Астория обожала. Гермиона — с герберами. Простыми, яркими. Такими, какими были их разговоры с Виктором, пока всё не оборвалось.       Грейнджер остановилась у его могилы, привычным жестом убрала мокрые листья с каменной плиты, провела пальцами по буквам. И не знала, что сказать. Раньше она рассказывала ему всё. Отчёты. Ошибки. Мысли. А теперь...       — Вик… я так запуталась, — выдохнула она, не поднимая головы. И дождь, который забирался под воротник, казался почти оправданным. Почти подходящим к этому моменту.— Виктор… — голос Гермионы дрогнул, но она не позволила себе отступить. — Я хочу, чтобы ты знал… хотя ты, наверное, и так всё знаешь. Мы почти у цели. Очень скоро мы возьмём последних из них. Мы с Драко доведём дело до конца. За тебя. За Асторию. За всех, кого у нас отняли.       Пауза. Только дождь по плащу и капли по мрамору. — Я не искала тебе замену, — продолжила она, уже ровнее. — Он не замена. Никогда им не будет. Но, Вик… мне кажется, пора снова жить. Не существовать — жить. Не тащить боль, как знамя. Не прятаться в миссиях и выгоревших делах.       Она выдохнула. Дождь стекал по её вискам, как слёзы. — Я хочу быть любимой. И, может быть… когда-нибудь… завести ребёнка. Слишком рано, я знаю. Но… — она посмотрела вниз, на надпись на плите, — я знаю, что ты бы хотел, чтобы я не осталась в этом холоде навсегда. Потому я не оставляю тебя. Но даю тебе место рядом. И, может быть, однажды… смогу отпустить.       Гермиона поцеловала кончики пальцев и приложила их к надгробию, задерживая руку чуть дольше, чем нужно. — Я всегда буду любить тебя, Виктор. Но, кажется, моё сердце… снова стало тёплым. И в нём есть место. Для кого-то ещё.       Она отошла, не вытирая слёз. Не прячась. Просто отпуская.       В нескольких метрах от неё, у блестящей от утренней мороси плиты, стояли на коленях Драко и Скорпиус. Малфой серьёзно рассматривал очередной детский рисунок, а потом аккуратно положил его к подножию памятника, рядом с букетом снежневика. Мальчик что-то шептал, будто рассказывая матери всё, что не успел за последние месяцы.       Гермиона подошла ближе и заметила: на рисунке была хорошо известная ей компания — Гарри, Скорпиус и мальчишки на автодроме, а потом коробка пиццы и талантливо нарисованный Крукшанкс с хитрыми зелеными глазами.       — Мы с ним много разговаривали, — негромко сказал Малфой, выпрямляясь и отряхивая колени. Он подошёл к Гермионе и мягко поцеловал её в висок. — Это была идея Дафны, незадолго после смерти Тори. Чтобы мы писали ей письма, рассказывали обо всём, что происходит у нас в жизни. Скорп выбрал рисунки. У нас дома уже коллекция. Он верит… что всё, что он приносит сюда, сбывается.       Он усмехнулся, но в голосе не было иронии. Только теплая усталость.       — Вспомни хотя бы твоего кота. Он просил у мамы, чтобы у него появился новый друг. А потом ты познакомила его с Крукшанксом.       Он говорил — и в каждом слове было что-то важное, не до конца выговоренное. Гермиона это чувствовала. Просто слушала. Не перебивая. Потому что знала: сейчас ему нужно не сочувствие, а быть услышанным. По-настоящему.       — Мы почти не спали. Много вспоминали. — Он провёл рукой по волосам, как всегда, когда не знал, куда девать эмоции. — Не знаю, получилось ли. Но… он улыбается чаще. А это… уже много.       Скорпиус, будто почувствовав момент, подбежал и крепко обнял Гермиону.       — Привет, мисс Грейнджер, — сказал он тихо, но с уверенностью, как будто приветствовал кого-то своего.       Гермиона обняла его в ответ, прижимая ладонь к его затылку, и что-то в груди у неё защемило — но не от боли. От благодарности. От возможности начать. Возможно, говорить о важном было ещё рано. Но быть рядом — уже можно.       — А что вы скажете о вечере настольных игр у меня, под индийскую еду и… — начала Гермиона, с небрежной лёгкостью, будто бы это было чем-то обыденным. Но не успела она договорить, как Скорпиус подпрыгнул на месте, вмиг загоревшись идеей:       — С энциклопедией о Древнем Египте?! — глаза его светились нетерпением.       Малфой и Гермиона переглянулись. Взгляд без слов. Теплый, понимающий, почти родной. У их крестников и у Скорпиуса наступил тот восхитительный возраст, когда каждый мальчишка, словно ведомый древней магией, влюблялся в какую-нибудь великую тайну. Кто-то — в далекие звёзды, кто-то — в пиратские корабли или динозавров. Скорпиус же, со всей своей серьёзностью, выбрал Египет. И с той же серьёзностью заявил бабушке и дедушке, что станет археологом, когда вырастет.       Леди Нарцисса чуть не потеряла сознание, когда внук среди ночи пытался призвать богиню Баст в зимнем саду с помощью штор, кошачьей еды и песка со двора. Профессор Снейп лишь снисходительно усмехался и пообещал научить внука заспиртовывать скарабеев "с должной аккуратностью".       Энциклопедию, между прочим, подарила Гермиона. Она хранилась в его комнате между школьными учебниками и рисунками, как нечто особо важное, почти ритуальное.       — Как пожелаешь. Но сначала — еда, — улыбнулась она, мягко касаясь плеча мальчика.       Скорпиус, не теряя ни секунды, деловито вклинился между взрослыми и начал тараторить — без пауз, без оглядки на погоду или обстоятельства. Его поток речи был таким живым и искренним, что Гермиона поймала себя на том, как её горло невольно сжимается от лёгкой, тёплой боли. Он говорил о маме. Так, как только ребёнок может говорить о любимом человеке, которого нет рядом — с верой, будто она всё ещё слышит.       — Моя мама была чемпионкой по игре в прятки, правда, пап? — он взглянул на Драко с такой уверенностью, что ответ был очевиден ещё до того, как он прозвучал.       Малфой кивнул. Слишком быстро. Чтобы не предать голосу дрожь.       — Мы могли часами прятаться от папы в коридорах Мэнора, а папа делал вид, что совершенно не знает, где мы находимся. Она учила меня рисовать и читать, играть на пианино. И ругала, если я плохо отвечал на французском бабуле! А ещё — она показывала мне интересные штуки про растения. Обещала, что однажды мы посадим целую плантацию кактусов и мухоловок! И… — он вдруг замер, посмотрел на Гермиону и тихо добавил: — Она совсем не любила летать на метле. Ужасно жаль, да?       Гермиона наклонилась к нему и очень бережно провела рукой по его волосам.       — Очень жаль. Но она точно научила тебя важному — рассказывать о ней. Так, чтобы мы могли её тоже немного узнать.       Скорпиус гордо расправил плечи. Он рассказывал, и это значило, что она — мама — рядом. Пока он помнит.       Малфой смотрел на них и чувствовал, как в груди разворачивается что-то сложное — тяжёлое и нужное. Он не знал, когда именно это стало возможным, но впервые за долгое время, разговаривая о прошлом, он не чувствовал, что его оно держит. Оно просто было с ними. Как дождь за плечами. Как рисунок, оставленный на надгробье. Как рука, что нашла другую и не отдернулась.       Пока что этого было достаточно. Он не сказал ничего лишнего — и не потребовалось. Его взгляд, одержимый болью и чем-то, что трудно было назвать иначе как любовью, говорил за него. Не умолял, не укорял, а только просил — быть рядом. Доверить ему хотя бы часть той тяжести, что она упрямо носила в себе. Малфой снова посмотрел на Гермиону. Она шла рядом — живая, сильная, уставшая, и всё же ещё несгибаемая. И вдруг ему показалось, что если сейчас не сказать — будет поздно. Что-то ускользнёт.       Малфой склонился к ней и тихо, чтобы не услышал Скорпиус, сказал: — Ты опять не спишь ночами. Я вижу. Кошмары возвращаются, ты мучаешься — и молчишь. Думаешь, что я ничего не замечаю, но я всё вижу. Всё, Грейнджер. Я хочу и могу помочь. Ты не одна.       Она не ответила сразу. Просто крепче сжала его ладонь. Настолько крепко, что он почувствовал, как дрожит её рука — от усталости, от страха, от желания всё же не быть сильной.       — Я знаю, — тихо произнесла она. — Именно поэтому мы идем сегодня ко мне. С ночевкой. Чтобы больше не переживать боль в одиночку. Ни ты. Ни я.       Малфой с шумом выдохнул, не сразу осознав, насколько трудно было дышать. Он кивнул — и больше ничего не сказал. Потому что иногда важнее — остаться. Просто остаться.

***

      Полдень выдался удивительно солнечным, словно даже небо решило дать им этот редкий шанс на нормальность. В окна били теплые лучи, по полу растекались светлые пятна, а в центре комнаты уютно расположились трое: Гермиона, Малфой и Скорпиус — почти семья, хоть пока и без громких слов.       Крукшанкс удобно устроился на коленях у мальчика, лениво щурясь и урча, а в воздухе пахло индийскими специями и жасминовым чаем. Радио на фоне играло старые мелодии — чуть фальшиво, но знакомо до мурашек.       Малфой сосредоточенно расставлял волшебные шахматы, с тем самым напускным серьёзным выражением, которое всегда означало, что сейчас он будет притворяться, будто не даст победить ни сыну, ни Грейнджер, — но в итоге обязательно проиграет одному из них. Или обоим.       И вдруг голос Скорпиуса нарушил почти идеальную картинку: — У меня же в конце месяца конкурс! Художественный! На первенство Лондона, с наградами, дипломами… всё по-настоящему! — восторженно выпалил он, и тут же повернулся к Гермионе: — Мисс Грейнджер, вы придёте?       Она вздрогнула от неожиданности. Почувствовала, как горячая волна подступает к горлу. Не от неловкости, нет — от того, как просто и прямо это было сказано. Без условий. Без ожиданий.       Её взгляд метнулся к Малфою.       Он не говорил ни слова. Только кивнул — едва заметно, чуть напряжённо — и посмотрел ей в глаза. В этом взгляде не было давления. Только надежда. И просьба — не ради него. Ради мальчика. Ради Скорпиуса, который, несмотря на все утраты, решился снова открыться.       Она улыбнулась и кивнула. — Конечно, я приду. И, если хочешь, помогу подготовиться. Скорпиус засиял так, что даже шахматный ферзь сам собой поклонился в знак уважения. Малфой молча поднял за неё чашку чая. Не как тост, а как благодарность. В этом жесте было всё.       А потом была шахматная партия — серьёзная, с продуманной стратегией и хитроумными ходами, но одновременно весёлая, абсурдно лёгкая на фоне всего того, что с ними происходило. Словно не было ни могил, ни проклятий, ни ночей без сна — только доска, фигуры и трое уставших, но живых людей.       Малфой играл с лицом мастера стратегий, деловито покручивая ферзя. Гермиона и Скорпиус шептались, подсовывая друг другу немыслимые идеи по уничтожению соперника. Смех, хихиканье, театральные вздохи поражения — это был не бой, а игра. Просто игра. Им всем она была сейчас нужна.       Скорпиус, размахивая от возбуждения руками, умудрился измазаться в карри по локоть, Крукшанкс выждал момент и незаметно стянул со стола кусок наана. Малфой, внимая очередной хитроумной теории сражения от напарников, махнул ладьёй и опрокинул на себя половину чашки чая. Он ругнулся, но даже не успел извиниться — Грейнджер и его сын просто рассмеялись. И в этот момент это было самое настоящее счастье.       Чуть позже, когда Скорпиус, забравшись с ногами в кресло, уснул под документальный фильм о тиграх, Малфой и Грейнджер, стараясь не разбудить его, переместились на кухню. Там было тепло, пахло карри, корицей и тем уютом, который рождается только в доме, где кто-то тебя ждёт.       Они сидели напротив друг друга, в свете настенной лампы. Гермиона перебирала в пальцах край пледа, который прихватила с дивана, Малфой — вертел в руках пешку, единственную фигуру, которую сын так и не вернул на место.       — Спасибо тебе за этот день, — тихо сказал он, нарушая тишину, не глядя в глаза, но без отстранённости. — Я и вообразить не мог, насколько это было... нужно. Нам всем.       Он сделал паузу и только потом добавил, чуть глуше: — Я давно не слышал, чтобы Скорп с такой охотой говорил о Тори. Тем более приглашал кого-то на конкурс. Это для него...священно. Связь, которую он бережёт. Я боюсь её нарушить даже случайным словом.       Грейнджер встала. Не потому, что не знала, что сказать, а потому что захотелось занять чем-то руки. Пошарила на полке, достала джезву и молча показала её Малфою. Он только кивнул.       Когда джезва зашипела, она заговорила: — Я рада, что я не просто мисс Грейнджер, которая водит его по музеям, кормит энциклопедиями и рассказывает о фараонах. Но мне до чертиков страшно, Малфой. — Она повернулась к нему, и её голос стал мягче, но дрожал на окончаниях. — Вы оба очень мне дороги. А меня не было рядом в самые трудные моменты. Ни у тебя, ни у него.       Она налила кофе в две чашки. Поставила одну перед ним, присела рядом.       — Я обещаю, что сделаю всё, чтобы они больше не повторились. Но, Мерлин, как же мне страшно всё испортить.       Малфой молчал. Несколько секунд. Просто смотрел, изучающе, серьёзно. Потом обхватил её руку своими ладонями.       — Тогда не иди одна. — Его голос был почти шёпотом. — Страх — это нормально. Мы оба боимся. Но теперь у нас хотя бы есть шанс бояться вместе.       Она опустила голову. Их лбы почти соприкоснулись. Кофе остывал между ними, но ни один не отрывал рук.       И в этой тишине, такой обыденной, такой невозможной — было то самое «начало».       …Гермиона улыбнулась в ответ. Просто. Как будто в ней вдруг кончились слова — или наоборот, их стало слишком много, и ни одно не подходило. Она пересела ближе и опустила голову ему на плечо и, впервые за весь этот день, позволила себе не думать.       Так они и сидели — с полупустыми чашками, с тёплой тенью пледа на коленях, с дыханием, выровненным в одном ритме.       Малфой не говорил больше ни слова. Не потому, что нечего — потому, что всё главное уже было сказано.       Когда кухонные часы пробили полночь, он подался вперёд, бережно поставил их чашки в раковину, щёлкнул пальцами, давая посудомоечному заклинанию приказ, и снова протянул к ней руку.       — Пойдём, — сказал он. — Уже пора спать. Сегодня был... слишком длинный день.       Гермиона медленно встала. Он обнял её за плечи, и они, не спеша, прошли мимо тёмного коридора в гостиную. Скорпиус мирно посапывал, обнимая Крукшанкса, который, на удивление, не возражал.       — Я перенесу его, — шепнул Малфой и осторожно взял сына на руки. Тот только что-то невнятно пробормотал и прижался щекой к его рубашке.       Гермиона поцеловала Скорпиуса в лоб и подождала, пока Малфой вернётся. Потом, уже вдвоём, они расстелили диван и приготовились ко сну.       Не было ни страсти, ни слов. Только близость, родная, теплая, выстраданная. Они легли рядом, укрывшись одним одеялом. Он обнял её, не торопясь, не требуя, просто согревая.       — Спасибо, что вы сегодня со мной, — прошептала она в темноте.       — Спасибо, что ты с нами, — ответил он.       И только через несколько минут, когда уже начинала побеждать дремота, он тихо добавил:       — Мы справимся, Грейнджер. Ты и я. Даже если по дороге всё будет не идеально. Я просто... хочу быть с тобой.       Она вздохнула, как человек, который наконец позволил себе выдохнуть.       И заснула.       Жужжал холодильник, тикали часы. И ночь была спокойной.