Глава 28.На правильном пути

      После сближения Малфоя и Грейнджер время, казалось, впервые за долгое время пошло в правильном направлении. Оно не мчалось бездумно, не проваливалось сквозь пальцы — а тянулось медленно, густо, как мёд в чашке, заполняя зазоры в трещинах того, что в них обоих было когда-то разбито.       Работа, как это часто бывает, стала спасительным якорем. Именно рутина — детективная, утомительная, насквозь бумажная и полная недосыпов — помогла привести мысли в порядок. Утренние совещания с Гарри, бесконечные разборы протоколов, вызовы на место происшествия, и даже отчёт по случаю недавнего пожара в Зонко — всё возвращало чувство контроля, пусть даже иллюзорного.       Оставшиеся на свободе отравители всё ещё были на слуху — их следы терялись где-то на юге Франции, потом всплывали в Швейцарии, потом снова исчезали. Но теперь у них был план. Обоснованный, аккуратный, с подстраховками. Малфой и Грейнджер снова были командой. Рабочей. Живой. Наработанной годами доверия.       А тем временем…       Тонкс неожиданно ушла на больничный — и радостно, с каким-то странным удовольствием, свалила на них не только свою текущую бумажную работу, но и террариум с саламандрами, спасёнными храбрым Поттером во время операции по поимке контрабандистов в маггловском Ноттинг-Хилле. Шестеро огненных детёнышей, с глазами-бусинками и вечным стремлением выжечь документы, поселились в дальнем углу их кабинета.       Теперь каждое утро начиналось с маггловской поилочки, обновления антипламенных чар и ритуала «не кричи, Грейнджер, я же их кормлю!» — за которым Малфой, с видом мрачного мученика, доставал пинцетом личинок из банки и кормил своих «проклятых безбилетников», как он их называл.       — Я их вырастил, дал крышу над головой, а они… — мрачно бурчал он, пока один из саламандров пытался сбежать, — …как неблагодарные дети, только хвосты светятся.       — Ну не переживай, — ответила Гермиона, не отрываясь от заполнения формы А-16. — Поттер тоже пытался сбежать от бумажной работы. Не получилось.       Малфой с шумом опустился в кресло, отбросив со лба белёсую прядь и пробормотал что-то, в чём фигурировали слова «зверинец», «диверсия» и «месть Тонкс».       Грейнджер не сдержалась — фыркнула, а потом, не выдержав, рассмеялась в голос. Его каменное лицо, абсолютно невозмутимое, делало происходящее только смешнее. Но смех постепенно затих, и в наступившей тишине она заметила — как многое изменилось.       Теперь на ее столе лежал блокнот с весьма талантливыми рисунками. Подписи вроде «Папа с саламандрами и мисс Грейнджер» украшали страницы. У Малфоя в ящике появилась вторая чашка — с надписью «Boss Lady», явно выбранная не ею, а чьей-то детской рукой.       Что-то строилось. Потихоньку, неровно. Но строилось.       А внутри — всё сместилось.       И это пугало. Потому что она не привыкла к тому, что счастье приходит не в виде триумфа или победы, а в виде… вечерней тишины, ароматов кофе с кардамоном и детских шагов в коридоре.       Но как стать кем-то большим для Скорпиуса?       Не просто «мисс Грейнджер с энциклопедией». Не просто доброй знакомой.       Как выстроить мост туда, где стояла память о женщине, которую он называл мамой? И быть рядом, не нарушив тишины, которой он делился с Асторией?       Она боялась оступиться. Слишком многое было на кону.       Позднее, в тот же день, она поймала себя на мысли, как вытирает пальцы от мела — на доске чертила ход дела, а мысли были совсем не о нём. Были о том, как скоро вечер. Как Скорпиус наверняка снова будет с горящими глазами показывать ей свои зарисовки. Как он вчера спросил, можно ли ей задать вопрос про скарабеев.       И как Малфой смотрел на них. Слишком долго. Слишком внимательно. Как будто надеялся — что это всё правда, а не сон.       И Джинни, торчавшая с ней на телефоне добрый час, как всегда безапеляционно отрезала в ответ на ее жалобы: — Просто будь собой, Гермиона. Не старайся быть идеальной. Он ребёнок, а не экзамен по зельеварению. Он сам решит, когда назвать тебя мамой. Или не назвать вовсе. Но ты будешь рядом. Вот и всё.       Гермиона кивнула, хотя Джинни её не видела. — Просто… иногда мне кажется, что я забираю то, что принадлежит Астории.       Джинни фыркнула в ответ, и Гермиона могла поклясться, закатила глаза: — Астория бы тебя убила, если бы ты не дала ее мальчишкам шанс. — Голос Джинни был твёрд. — Ты не крадёшь. Ты становишься быть для них кем-то очень важным. И если это тебя пугает — значит, ты всё делаешь правильно.       Эти слова Джинни ещё звенели в голове, когда Гермиона вернулась в кабинет и застала Малфоя с видом оскорблённого родителя: одна из саламандр залезла в его чайную чашку.       — Утопилась в кардамоне, — хмыкнул он, доставая детеныша и высушивая его мановением руки, — теперь точно будет сверкать в темноте трое суток. Поттеру — отдельное спасибо за этот чай.       — Ты удивительно трепетен с огнедышащими существами, — подметила Гермиона, закатив глаза и взяв в руки формуляр по новому делу. — Кто бы мог подумать, Малфой, что ты создан для отцовства.       Он бросил на неё взгляд через плечо. Усталый, но почти тёплый.       — Я стараюсь не облажаться. В этом весь секрет.       Их пальцы случайно соприкоснулись, когда она передала ему папку. Он не отдёрнул руку. Напротив — на мгновение задержал прикосновение. Просто был. Здесь. И это было ценнее любых слов.

***

      В тот же вечер они забирали Скорпиуса из школы. Мальчик выскочил вперёд — куртка нараспашку, рюкзак болтается, волосы лезут в глаза. Гермиона инстинктивно пригладила ему вихор. Скорпиус фыркнул, но не отодвинулся.       — Пап, мисс Грейнджер, а можно… можно мы посадим цветы в саду? Те, которые мне бабушка передала из теплицы. Там есть лунный ирис и ещё какой-то, с очень смешным названием — «плюющийся василиск».       — Только если ты сам выроешь яму для этого плюющегося. — Малфой криво усмехнулся. — Я в это не полезу. И он не василиск, он - василёк.       — Я помогу, — тут же откликнулась Гермиона, и её голос прозвучал даже слишком живо. — А потом мы сходим на выставку — я видела, в музее магической истории открыли новый зал. Там есть раздел по древнему Египту.       — Правда?! — Скорпиус подпрыгнул от восторга. — Можно я возьму свою энциклопедию? Чтобы сверять факты?       Они оба рассмеялись.       Выходные превратились в настоящее приключение. Сначала был сад. Малфой лениво наблюдал из окна, пока Гермиона и Скорпиус, в перчатках по локоть, возились в земле, спорили о порядке посадки, сыпали удобрение с таким азартом, будто спасали планету. Один из цветков «чихнул» на Гермиону зелёным облаком, и она пару часов ходила с волосами цвета водорослей. Скорпиус был в восторге.       А потом был музей. Гермиона не торопилась — давала ему задавать вопросы, позволяла дольше рассматривать экспонаты, проводила параллели с магической историей. Он смотрел на неё как на волшебницу. Как на взрослого, который может всё — и даже не злится, когда он болтает без остановки.       Малфой всё это время держался в стороне. Но когда Скорпиус, взахлёб рассказывая о фараонах, схватил Гермиону за руку — Драко впервые за день улыбнулся. По-настоящему.       На обратном пути пришлось заглянуть в Аврорат, появилась ценная информация от информаторов. Скорпиус был вне себя от счастья. Он любил бывать у папы «в гостях», но ему еще не доводилось видеть авроров в деле.       — Хочешь посмотреть, как мы работаем? — спросила Гермиона, когда Малфой ушёл в лабораторию за реактивами. — Только тсс, это тайна.       Скорпиус, гордо держа в руках её старый блокнот с заметками, просидел целый час в углу кабинета, наблюдая, как Гермиона накладывает защитные чары на улики, восстанавливает следы магии, проверяет показания на магической голографии.       — Это как быть археологом, только наоборот, да? — спросил он, заглядывая ей через плечо.       — Почему наоборот?       — Ну, археологи раскопки делают, а вы — закрываете. Раскапываете неправду и закапываете плохих.       — Справедливо, — усмехнулась Гермиона. — Именно так.       Он вжался в кресло. Глаза блестели. Он хотел быть частью её мира. Хотел быть понятым, замеченным, принятым.       Поздним вечером, когда он заснул, обняв Крукшанкса и прижимая к себе ту самую энциклопедию, Гермиона долго смотрела на него, не двигаясь. И понимала: боится.       Боится быть слишком близко.       Боится, что не заслужила.       Боится — не оправдать.       Но, черт побери, она уже была внутри этого круга. Уже поливала с ним лунные ирисы, объясняла, почему артефакты нельзя трогать без перчаток и варила горячий шоколад, когда он замёрз на прогулке.       Она уже была «почти-что».       Почти что мама.       Почти что семья.       И это — пугало. И одновременно наполняло до краёв.

***

      Гермиона почти что переехала к Малфою. Или, может, это он переехал к ней. Сложно было точно сказать, где проходила граница — между двумя квартирами, двумя жизнями, двумя людьми, упрямо не выговаривающими слово «мы», но уже давно живущими им. Их вещи перемешались, как книги на одной полке — её сборники по травологии и уголовной практике стояли в обнимку с его монографиями по экспериментальной магии. Его мантию она вешала рядом со своей. А он однажды неосознанно заварил чай «её способом» — с двумя ломтиками имбиря и каплей меда.       Каждый вечер после работы они вместе забирали Скорпиуса из школы для юных волшебников, что пряталась в переулке между двумя маггловскими антикварными лавками. Гермиона уже почти привыкла к тому, как он бросался к ним — иногда в руки отцу, иногда ей — с рюкзаком, набитым рисунками, троллями из пластилина и неаккуратными конспектами.       — Сегодня Альбус поцарапал себе локоть, а я наложил пластырь, как вы научили, — сообщил он как-то важным, совершенно взрослым тоном, прижимаясь щекой к её плечу. — А потом мы читали заклинание, и профессор Спраут сказал, что я отлично справился!       — Профессор Спраут? — переспросила Гермиона, улыбаясь. — Это сын Помоны?       — Внук, — хором ответили и Скорпиус, и Малфой. И оба фыркнули от синхронности.       Чаще ужинали дома. То у Гермионы, где на стене висели аврорские грамоты, а на каминой полке стоял портрет Виктора, то у Малфоя — в просторной гостиной с окнами в пол и креслом, которое Скорпиус давно облюбовал как «своё для чтения».       В эти вечера Гермиона резала зелень, заваривала чай, а за её спиной шуршал голос Скорпиуса, рассказывающего всё подряд: как Джеймс снова стащил учебник у Альбуса, как кошка профессора Халлоуэй родила пятерых котят, как он мечтает найти настоящую мумию в подземельях Хогвартса — однажды, когда подрастёт. Малфой, обычно в фартуке с надписью «Лучший папа Британии» — подарке от Поттеров на прошлый день рождения, что-то жарил, мрачно проклиная маггловские плиты и одновременно украдкой улыбаясь в сторону Гермионы.       — Тебе не стоило прыгать с метлы через изгородь, — строго сказала она как-то, когда Скорпиус с гордостью описывал их с Альбусом трюк. — Даже если Ал сказал, что это «в духе лучшей квиддичной команды».       Малфой только хмыкнул, не отрываясь от запечённой утки.       — Ну, это было круто… — начал Скорпиус, но при виде её взгляда сник. — Я больше так не буду. Правда.       Она подошла и присела рядом, заглянув в его глаза: — Скорп, у меня одна просьба: если тебе кажется, что это опасно — даже чуть-чуть — лучше не делай. Быть смелым — это не значит быть безрассудным.       Он кивнул. Потом добавил, с удивительной искренностью:       — Вы говорите почти как мама.       Она замерла на секунду. Сердце сжалось. Но не от боли — от чего-то другого, нового. Признания. Принятия.       — Потому что я очень о тебе переживаю, — только и смогла прошептать, прежде чем встать, чтобы накрыть на стол.       Малфой в этот вечер подошёл сзади, когда она разливала суп, обнял за талию и прошептал:       — Справляешься отлично, Грейнджер.       Она обернулась через плечо и встретила его взгляд. Там была не только усталость. Там была тишина — такая, которая бывает только в доме. Укоренённая. Жилая.       — Это… непросто. Но, кажется, правильно, — призналась она.       Он кивнул. Ничего не сказал. Только поцеловал её в висок, потом отобрал у неё половник, тихо бурча: — Доверься профессионалу. У нас тут кулинарная битва века.       Вечером дом затаился, наполнившись запахом ромашкового чая и выдохами весеннего ливня. За окнами мягко шелестела вода, в камине потрескивал огонь, а над лестницей зависла почти абсолютная тишина. Малфой уже уложил Скорпиуса — на новые простыни в звёздочку, которые недавно подарила ему Гермиона. Ребёнок уютно устроился под одеялом, обняв Крукшанкса, который, как водится, демонстративно не любил нежности, но всегда ложился рядом.       Гермиона сидела у изножья кровати и читала мягким, убаюкивающим голосом о пирамиде Хеопса, перелистывая страницы большой энциклопедии с иллюстрациями и закладками. Скорпиус, не открывая глаз, уже почти спал, но каждый раз, когда она пыталась встать, он шептал: — Ещё минутку… вы ещё не рассказали про ловушки…       Малфой наблюдал из дверного проёма, прислонившись к косяку. Он ничего не говорил — просто смотрел, с тем странным, задумчивымм выражением на лице, которое невозможно было спутать ни с чем. Он держал в руках стеклянный флакончик с тёмно-зелёным зельем и терпеливо ждал.       Когда Гермиона наконец осторожно выбралась из комнаты, прижав палец к губам, чтобы не разбудить мальчика, он перехватил её в коридоре. Словно знал, что она снова попытается сбежать в ночь. Снова сделает вид, что всё под контролем.       — Оставайся, — сказал он негромко, но с такой уверенностью, что спора не вышло бы. — Кого нам стесняться? И кого обманывать?       Он сделал шаг ближе, протянул ей зелье. В его взгляде была серьёзность, почти суровость, но не от раздражения — от чего-то гораздо глубже.       — Я сварил его сам. Против тремора, фантомных болей и… прочего. И я хочу лично проследить, чтобы ты его выпила.       Она взяла флакон. Пальцы чуть дрожали. Ей хотелось пошутить, сказать что-нибудь лёгкое, но язык не повернулся.       — Ты… заботишься.       — А ты удивляешься. Как будто это что-то постыдное, — тихо отозвался он. — Ты сильная, Грейнджер. Но ты не обязана быть ею всегда. Не передо мной.       Он провёл рукой по её спине, чуть выше талии — там, где она всё ещё не привыкла, что её кто-то касается без боли. Они прошли в спальню. Дом снова стал тихим и тесным, как ладонь, закрывающая свечу от ветра.       Позже, когда Малфой устроился рядом на кровати, она лежала, обняв подушку, смотрела в темноту, прижавшись к нему всем телом. Зелье действовало — тепло разливалось под кожей, мышцы отпускало, мысли чуть прояснились, но что-то в ней всё равно было настороженным. Как пружина, сжатая под одеялом.       Он не стал задавать вопросов. Просто обнял крепче, медленно перебирая пальцами её волосы.       — Если что-то придёт, — прошептал он, — я рядом. Не бойся засыпать.       Ночь была безмолвной. Но во сне она заблудилась.       Там снова был голос. Вскрик, слишком похожий на Виктора. Снова скрежет, пыль, крики, взрыв. Темнота. Огни. И чья-то рука, тянущаяся к ней сквозь пламя — и снова исчезающая. Она сжалась, дёрнулась, задохнулась — и проснулась с воплем, вынырнув из сна, словно из мутной воды.       — Шшш… я здесь, — Малфой уже сидел рядом, не отпуская её. Он обнимал крепко, накрывал ладонью её сердце, словно пытался излечить её боль своим теплом. — Это всё, всё уже было. Ты не одна. Слышишь меня?       Он целовал её в висок, в щёку, в плечо — медленно, как будто знал, что именно так можно вытянуть её из бездны. Она дрожала, сжалась в комок, уткнулась лбом в его грудь. Он гладил её по спине, по шраму — тому самому, что она до сих пор не могла видеть в зеркало. Но он не отвёл взгляда. Не дернулся.       — Ты не боишься? — выдохнула она, еле слышно.       — У меня свои. Я знаю, как это. Это просто кожа, Грейнджер. А то, что под ней — я давно уже принял. И в тебе, и в себе.       Она закрыла глаза. Он поцеловал её снова — не страстно, не жадно. Просто касался. Словно признавал и раны, и шрамы.       Они уснули под утро. Её ладонь лежала у него на груди, а его — на её спине, будто бы он держал её на поверхности, не давая снова уйти в глубины. За окном уже занимался первый рассвет.       И в этой тишине кошмары отступали.