Устала.

      — Очкастая, долго над бумажками сидеть будешь? — Аккерман нависает над ней грозной тенью, кидая взгляд на разрозненные листы документов, устилающие стол.— Все уже десятый сон видят, а ты как обычно.       — Ну а как же ты? — на её губах проскользывает подобие улыбки, но в голосе нет ни намека на веселье. Лишь усталость и безысходность сквозят в каждом слове. — Сам не спишь, а я чем хуже?       Леви демонстративно закатывает глаза и глухо выдыхает. Что за женщина? Знает, что бесполезно препираться, и всё равно продолжает. Он кладёт тяжёлую ладонь ей на плечо и приказным тоном отчеканивает:       — До точки дописывай и спать шуруй.       В ответ раздаётся натянутый смех. Зое ниже склоняется над столом, а пряди волос, выбившиеся из её высокого хвоста, почти полностью скрывают исписанный лист бумаги.       — Так точно, капитан Леви, — за ней остаётся только честь отдать для пущего эффекта, честное слово.       Да и к чему эти её слова, если оба знают, что не послушается? Оба знают, что из кабинета выйдет только после пинка под зад от Леви. Оба знают, почему она сидит с этой макулатурой всё свободное от командования время.       — Леви, я.. — подаёт сипловатый голос женщина, отрывая перо от бумаги. — Не стоит. Иди спать, завтра тяжёлый день.       Не стоит давать мне ложных надежд, Леви. Не стоит заставлять меня чувствовать себя любимой. Уходи, прошу. Хочется сказать, но она не может – слова в горле застревают и вздохнуть не дают. Зое привыкла задыхаться рядом с ним от той душевной боли, что он ей причиняет неосознанно.       — Вот именно, что тяжёлый, — воспользовавшись её секундным замешательством, мужчина перехватывает руку с зажатым между пальцами пером и тянет на себя.       Ханджи неловко встаёт из-за стола, слегка покачивается. Наконец-то он может увидеть её лицо, слегка скрытое за непослушными волосами: осунувшееся, побледневшее, с такими огромными мешками под глазами, каких ему прежде не доводилось видеть. Уцелевший глаз впалый, поблекший, блестит только от попадающего в него тусклого света лампы. Свой природный блеск он уже давно утратил. Плечи, что раньше были гордо расправлены, сейчас сутулятся, округляются, словно под тяжестью невыносимого груза, который она тащит на себе эти последние два года.       На этот раз с большей нежностью в движениях он забрирает перо из её тонких пальцев, аккуратно кладя то на стол. Её руки бессильно повисают вдоль тела.       — Устала? — спрашивает вполне очевидный вопрос Аккерман, но в ответ – тишина. Так происходит всегда, стоит только ему задать этот вопрос, но в этот раз Ханджи даже взглядом его не удостаивает. Смотрит в одну точку на полу да и только. Он подходит ближе, понижает голос. — Очкастая?       Её губа предательски вздрагивает, брови хмурятся, образовывая меж собой глубокие морщины. Голова опускается ниже, на лицо падает мрачная тень.       — Устала, — едва шевеля губами, вымученно шепчет она. Раздаётся нервный вздох, а после и всхлип. Голос её дрожит точно так же, как и её руки, что сейчас тянутся к лицу. — Я ужасно устала, Леви.       Он замер, как вкопанный, блуждая взглядом по Зое, которая, вероятно, сейчас на грани истерики. Она что-то невнятно бормочет, судорожно вытирая солёные слёзы. Ноги её подгибаются, она едва не падает. Леви выходит из оцепенения и крепко обнимает её за талию, удерживая женщину в вертикальном положении.       — Я не справляюсь, я не могу, — лихорадочно шепчет Ханджи ему на ухо, опаляя горячим дыханием. Её пальцы впиваются в его плечи, сминая рубашку, словно утопающий хватается за последнюю надежду. Слёзы крупными каплями падают ему на плечо, обжигая сквозь одежду. — Эрвин ошибся, Леви! Он выбрал не того человека..       — Ханджи, не-..       — Я не гожусь на эту должность! У меня всё из рук вон валится, на мне такая ответственность, а я ни черта не могу сделать, Леви! Просто ничего! — тело Зое в его руках сотрясается от рыданий, а голос, который всего пару секунд назад был ещё вполне спокойным и ровным, переходит на повышенный тон, надрывается, прерывается звонкими всхлипами.       Аккерман понимает, что в такой обстановке успокаивать командора будет бесполезно. Он аккуратно ведёт за собой женщину, прижимая её обмякшее тело к себе. Ему плевать, что дверь кабинета останется открытой, плевать на риск столкнуться носами с каким-то не спящим солдатом, решившим прогуляться на ночь глядя. Главное сейчас – Ханджи, которая едва соображает, что происходит вокруг: она утыкается носом в его волосы и идёт в слепую за ним. Доверяет.       Они идут по коридорам здания, погруженным в тишину. Лишь редкие навывания ветра просачиваются сквозь щели в старых окнах. Леви чувствует, как Ханджи постепенно начинает приходить в себя, пускай тело её продолжает вздрагивать от тихого плача. Наконец, они добираются до её комнаты. Аккерман открывает дверь и помогает ей войти внутрь.       — Давай, отдыхай, — говорит капитан, усаживая Зое на незастеленную кровать.       Он хочет что-то добавить, как-то успокоить, но нужные слова совсем не приходят в голову. Базовое "всё будет хорошо" и "не расстраивайся" тут не помогут. Чёрт бы побрал его язык, способный лишь на колкости.       Вместо слов он с нежностью проводит рукой по её запутанным волосам, расчёсывая их пальцами. Ханджи сама прижимается к стоящему перед ней мужчине, обхватывая его торс дрожащими руками. Хочется приласкать её, обнять покрепче, сцеловать каждую слезинку с лица, но он не может. Пускай его губы горят от желания, а кончики пальцев нетерпеливо покалывает, требуя большего контакта с её бархатной кожей, он не может себе этого позволить.       Не хочет признаваться даже самому себе, но ему страшно. Страшно дать им шанс, страшно начать любить взаимно и без недомолвок, страшно привязываться ещё сильнее. Смерть преследует его на протяжении всей жизни, обдаёт лопатки своим ледяным дыханием, заставляя волосы вставать дыбом, но каждый раз вместо того, чтобы забрать самого Леви, она предпочитает отнимать жизнь у его близких: мама, Изабель, Фарлан, Петра, Оруо, Гюнтер, Эрд, Кенни, Эрвин – их имена крутятся в его голове невыносимым ураганом, сменяя одно лицо на другое, заставляя вспоминать их мёртвые, застывшие глаза. Ноющая боль в сердце от их потери так и не перестаёт глухо отзываться в груди даже спустя столько лет.       Он знает, что Ханджи ждёт та же участь. Можно сказать, он уже свыкся с этой мыслью. Но привыкнуть к тому ужасно знакомому опустошению Аккерман не сможет никогда. И он знает, что стоит им признаться друг другу в бесконечной любви, как дороги назад уже не будет. Потом будет только хуже, больнее.       —... Знаешь, всё чаще меня посещают мысли о суициде.       Его будто током прошибет. В ошеломлении распахнув глаза, он замирает, глядя на Зое. Что она говорит? Приподняв её подбородок, он заглядывает в поблёкшую радужку карего глаза.       — Ханджи, совсем страх потеряла? — лицо его мрачнеет, в голосе сквозило беспокойство.       — Ну, видимо, так и есть, раз сдохнуть не боюсь, — горько усмехается командор, отводя взгляд с бледного лица напротив, стараясь не замечать этот его отчаянный, даже скорее испуганный взгляд. Зое вновь чувствует, как по её щекам текут слёзы. Голос дрожит, но она продолжает: — Не волнуйся, ты ведь знаешь, мне сил не хватит оставить вас одних.       — Нет, Ханджи, наоборот, — Леви со всей нежностью смахивает слезинки с её щёк. — Мы оба знаем, что ты найдешь в себе силы на то, чтобы остаться с нами. Ты нужна нам.       Ты нужна мне, Ханджи.