1. Людвиг

      Небо над Берлином нависло свинцовой тяжестью. Радио монотонно вещало о грядущей неделе непрекращающихся ливней, убеждая слушателей не расставаться с зонтом, а лучше и вовсе запереться дома. Март выдался обманчиво тёплым, но дождливым. Весна ворвалась в Германию стремительно, словно компенсируя отсутствие зимы как таковой. Декабрь баловал плюсовой температурой, а январь разразился затяжными дождями. Берлинцы едва ли пару раз видели снег за всю зиму. Неудивительно, что весна так жадно ухватилась за власть. Впрочем, учёные давно твердили о грядущей климатической катастрофе, о балансировании мира на грани то ли глобального потепления, то ли нового ледникового периода. Нечего и удивляться, что природа сошла с ума.       Людвиг Келлер щёлкнул выключателем, обрывая поток новостей, и вновь устремил взгляд в окно. Предгрозовые тучи никуда не спешили, а фрау Адлер вряд ли обрадуется мокрым и продрогшим воспитанникам. Вечерняя прогулка, которую Келлер планировал с самого утра, когда солнце заливало Берлин ярким светом, теперь откладывалась на неопределённый срок. После обеда небо заволокло тяжёлой серой пеленой.       — Промокните, заболеете, а потом лечи вас, — ворчала фрау Адлер, — У нас в последнее время с деньгами и так негусто, да и здоровье — самое ценное. Нации нужны сильные граждане, приносящие пользу обществу.       Дети не смели перечить ей. Эльза Адлер, несмотря на свои неполные сорок лет, излучала доброту и понимание. Потеряв мужа и сына на полях Первой мировой войны, она нашла утешение и новый смысл в жизни в этих осиротевших детях. Фрау Адлер заменила им мать. Конечно, в детском доме были и другие воспитательницы, но ни одной не удалось завоевать такую же любовь и преданность, как Эльзе. Её обожали все, и Людвиг не был исключением.       Сколько он себя помнил, Людвиг всегда жил в этом сером, неприветливом здании. Он не знал своих родителей и не понимал, почему они его оставили. Сначала Келлеру казалось, что он — дитя программы «Лебенсборн», но его далеко не арийская внешность быстро развеяла эти догадки. Да и взрослые не раз говорили, что организация была создана уже после его рождения. Людвиг отказывался верить, пока не увидел газетные статьи, датированные 1935 годом. Он родился в 1928-м и никак не мог попасть под эту программу. Высокий, худощавый, черноволосый, с узкими, серо-голубыми глазами, тонкими бледными губами и прямым носом — до идеала арийца он явно не дотягивал. Может быть, один из родителей связался с представителем низшей расы, и их сын получился «немного неполноценным»? Не желая терпеть позор, они отдали младенца в приют и бежали из страны, пока была такая возможность? Людвиг верил, что они поступили так не по своей воле, что их вынудили обстоятельства. Он часто представлял себе, какой могла бы быть его семья. Впрочем, так делали все бездомные дети.       Государственный детский дом номер восемь — неприметное серое здание из бетона — располагался на самой окраине Берлина. Деньги на его содержание, конечно, выделялись из государственной казны, но эти жалкие гроши едва ли можно было назвать достойным финансированием. Воспитанники не голодали — и на том спасибо. В Великом Третьем Рейхе беспризорников, как и инвалидов и гомосексуалистов, вообще не должно было существовать. Их не убивали лишь потому, что страна постоянно нуждалась в новых солдатах и хранительницах домашнего очага.       На уроках их, как и всех остальных, пичкали нацистской пропагандой, но Людвиг давно научился фильтровать информацию, отделяя зёрна от плевел. Полезных знаний было от силы процентов двадцать, а всё остальное время уходило на безжалостную промывку неокрепших мозгов. Но Людвиг часто подслушивал разговоры взрослых и видел, что то, что им втолковывали на занятиях, и реальная картина не совпадали. Келлер предпочитал молчать. Он не хотел проблем ни себе, ни тем, кто заботился о нём. Он любил свою страну, но был слишком наблюдательным и считал, что кое-что следовало бы изменить. Конечно, он был ещё слишком мал, чтобы обсуждать свои идеи с кем-либо, но иногда внутри поселялось чувство обиды и несправедливости. «Фюреру не мешало бы пересмотреть свои взгляды, — думал Людвиг, — хотя бы в отношении детских домов. Мы тоже живём в Германии и любим нашу страну, а на нас по большей части плюют. Ну ничего, я в будущем это изменю». Келлеру, как и всем детям его возраста, были свойственны максимализм и вера в лучшее. Простые обыватели не знали и половины того, что творилось в верхах власти и какие подковерные игры там велись. Хотя, может, это и к лучшему?       Министерство пропаганды в последнее время твердило не только о мощи и величии Фюрера и Германии, но и о воспитании подрастающего поколения: все должны быть одинаковыми, одинаково восхвалять Гитлера и быть готовыми умереть за великий и непобедимый Рейх. Такой позиции Людвиг не понимал. Если все станут одинаковыми, то жить станет невыносимо скучно. Все люди разные, и именно это прекрасно. Но некоторые взрослые не хотели понимать очевидных вещей. Истинных арийцев им подавай. Из всех руководителей новой Германии один лишь глава СД и тайной полиции, Рейнхард Гейдрих, соответствовал критериям «идеального человека»: высокий голубоглазый блондин с идеальной осанкой и орлиным носом. Людвиг восхищался им и хотел быть на него похожим. Больше всего на свете Келлер мечтал служить в СС и желательно под началом самого рейхсфюрера. Конечно, воспитаннику детского дома пробиться на хорошую должность будет в десять раз сложнее, чем отпрыску из богатой семьи, но Людвиг это понимал. Он сильный, он не сломается. Мелкий, противный дождь забарабанил по стеклу. Гулять расхотелось. Людвиг горестно вздохнул и слез с подоконника. Сидеть где-либо, кроме стульев или кресел, строго воспрещалось, но дети постоянно нарушали это правило. Пол, подоконники или батареи казались им куда более привлекательными, чем скучные табуретки. Нарушителей ловили и публично отчитывали, но это не останавливало их. Никто из работников приюта ни разу не поднял руку на воспитанников.       — Им и так досталось от жизни, — шептались взрослые. — Не знать родительской любви — это ужасно, незачем множить детские страдания.       Людвиг считал, что живёт неплохо: его кормили, бесплатно учили и лечили, у него была более-менее приличная одежда и крыша над головой. Жаловаться было не на что.       В приюте действовало негласное правило — старшие заботятся о младших. Так и воспитательницам легче, и ответственность прививается. В основном только девочки добросовестно выполняли свои обязанности, а вот мальчишки частенько филонили и придумывали тысячу отговорок, чтобы не работать.       — Мы будущие солдаты, защитники Великого Рейха и эсэсовцы! — бравировали они, когда кому-то из мальчишек выпадала незавидная участь нянчиться с малышнёй. — Не мужское это дело, пелёнки менять! Пусть девчонки возятся, а у нас миссия поважнее.       Как правило, после этих гордых речей «сильную половину» детдома ждал суровый нагоняй от фрау Майер — второго, после Эльзы Адлер, авторитета в приюте. Если Эльза пользовалась уважением, то Фриду Майер дети скорее боялись, стараясь не попадаться ей на глаза лишний раз. Фриде было далеко за шестьдесят, она помнила ещё времена Бисмарка и свято чтила строгое католическое воспитание, которое пыталась привить и своим воспитанникам. Фрау Майер была ярой поборницей жесткого немецкого порядка, и потому сурово карала тех, кто осмеливался его нарушать. Людвиг, как и всякий десятилетний сорванец, чаще преступал правила, чем следовал им. Расплата, конечно, не миновала и его, но мальчик не унывал. Он жадно хватал от жизни всё, что мог, и не позволял себе долго предаваться печали. Пока его не трогали — остальное не имело значения.       Людвиг уже собрался было проскользнуть в общую комнату, которую называли «игровой», чтобы убить время до ужина, а может, даже и поиграть с кем-нибудь из ребят, но не успел Келлер сделать и двух шагов, как его окликнули:       — Молодой человек, это вы куда намылились?       Людвиг вздрогнул и обернулся. Позади возвышалась фрау Майер, сверля воспитанника недобрым взглядом. Келлер сглотнул.       — Мало того, что ты приватизировал общий радиоприемник и уселся на подоконник, хотя я тысячу раз повторяла, что это запрещено, так ты ещё и забыл, что сегодня твоя очередь дежурить по столовой! Экие вы, мальчишки, хитрые, но я вас насквозь вижу! Шагом марш на кухню, Годфрид тебя заждался. И попробуй только улизнуть — останешься без ужина!       Конечно, Фрида лукавила, но приструнить нагловатого мальчишку стоило. Людвиг вздохнул и поплёлся в царство Годфрида. Повар был добрым мужчиной, нередко баловавшим беспризорников и относившимся к ним, как к родным детям. Дежурства по кухне и столовой, по мнению взрослых, должны были благотворно влиять на воспитание детей. Если готовить они и не научатся, то хотя бы начнут ценить еду и относиться к ней бережно. Впрочем, многие детдомовцы и так понимали цену куску хлеба и, как правило, съедали всё до последней крошки. Некоторые воспитатели любили рассказывать о страшном голоде двадцатых годов, и впечатлительные дети боялись его повторения. Кое-кто даже умудрялся прятать остатки еды под кроватью, но исправно делился с товарищами после отбоя. Крыс в приюте не жаловали, и если какая-нибудь и появлялась, то с ней расправлялись быстро и жестоко. Ей устраивали «тёмную» и с помощью кулаков объясняли, что лучше делиться со всеми, иначе будет хуже. Со временем крысы проникались духом всеобщей взаимопомощи и переставали жадничать. Разумеется, Годфрид порой недосчитывался продуктов. Виновников он наказывал, как правило, не сильно, таская за уши и читая нотации, а затем быстро отпускал воришек. Многим детям ещё с трудом давалось понимание, что такое хорошо и что такое плохо — на улице хороши любые методы, чтобы выжить, а переучиваться всегда сложнее, чем начинать с нуля.       — А, Людвиг! — расплылся в широкой улыбке Кельнер, завидев провинившегося воспитанника на пороге своих владений. — Проходи-проходи. Начинай пока накрывать на стол, а у меня ещё остались кое-какие дела. Не скучай!       Годфрид по-свойски хлопнул Келлера по плечу и удалился вглубь кухни. Людвиг брезгливо потер плечо, пытаясь избавиться от неприятного ощущения чужого прикосновения. Он не любил, когда его трогали, особенно без спроса. Людвиг был ярко выраженным интровертом и этого не скрывал.       Монотонная работа располагала к размышлениям. Людвиг предпочитал умственный труд физическому, но даже когда приходилось работать руками, его мозг не переставал трудиться. В основном, все мысли вращались вокруг одного и того же — его незавидная судьба и способы её изменить. До восемнадцати лет было ещё далеко, а раньше в СС не брали. Иных путей, которые позволили бы ему вырваться из этой жизни, мальчик не знал. Ему хотелось всего и сразу, как и любому ребёнку, вступающему в пору взросления.       «Ладно, у меня всё ещё не так плохо, — утешал себя Келлер. — В некоторых детдомах детей бьют или морят голодом за любую провинность, а мы живём вполне неплохо, даже, можно сказать, хорошо. Почти идеальное общество, чтоб его!» Людвиг каждый раз закатывал глаза, когда начинал думать о родном приюте. Он был уверен, что воспитанников обязаны готовить к жизненным трудностям, а вместо этого с них чуть ли не сдували пылинки. И где, скажите на милость, те испытания, с которыми нынешним детям предстоит столкнуться в будущем? Взрослые своей гиперопекой только вредили. Людвиг с нетерпением ждал того дня, когда покинет это место, где о нём заботились, и начнёт настоящую самостоятельную жизнь. Он не раз мечтал о чёрной форме, о кольце с черепом и о гордом звании эсэсовца. Его место — там, и он это знал.       Монотонная работа погружала в некое подобие транса. До отбоя оставалось ещё два часа, однако Келлер, сам того не замечая, уже начал клевать носом. Он был жаворонком, и отбой в десять вечера казался ему невероятно поздним часом. Людвиг изо всех сил старался не заснуть на ходу, но получалось откровенно плохо. За разбитую казённую посуду его бы не погладили по головке. Он прилагал титанические усилия, чтобы не упасть и не уснуть прямо там, где и стоял. Осталось совсем немного, ещё чуть-чуть…       — Ну, как работа идёт? Не перетрудился? — раздался сзади зычный голос. Людвиг едва не выронил тарелку, но удержал её. Он поставил её на один из длинных столов, развернулся и недовольно посмотрел на улыбающегося Годфрида.       — Герр Кельнер, не пугайте так! — возмутился мальчик, поправляя съехавшие очки. — Я уже почти закончил.       Повар одобрительно кивнул.       — Тогда иди собирай всех на ужин, а я доделаю твою работу. Тут совсем немного осталось. Еду раздадим чуть позже, чтобы не остыла. Иди-иди, у тебя всего десять минут на общий сбор.       Келлер уныло кивнул и поплелся на выход из столовой. Нет, общественно полезные работы явно не для него. Ему больше нравилось одиночество. Людвиг нарочно медленно шёл по коридорам, стараясь оттянуть неприятный для себя момент. Толпу он просто ненавидел и по возможности старался её избегать.       Шаркающие шаги эхом отдавались в полупустых коридорах. Людвиг двигался в сторону общей комнаты и заранее готовился к оглушительному детскому гвалту. Скопление людей Келлер считал тупой массой, которая с легкостью может поглотить и раздавить, если зазеваешься. Но он выстоит, он справится. До ужина оставалось ровно пять минут.