Глава 4. Его отражение

Краска захлюпала под туфлями, и Фобос почувствовал, как увязает в ней. Запахло известью, воздух стал тяжёлым и влажным. “Совсем как в тот раз,” — пронеслось в голове. Когда они вошли в “Возмездие Лерин” вдвоем с матерью. Тогда она первым делом посмотрела на него строго и сказала: — Ты обещал мне, что будешь во всем слушаться и не капризничать, помнишь? Фобос тогда едва расслышал ее слова. От возбуждения его едва ли не лихорадило: кровь стучала в ушах громче барабанов на военном параде, а пальцы, казалось, все разом заледенели и онемели. Он ждал четыре года! Четыре! “Ты ещё слишком мал”, — говорила мать из раза в раз. “Ты не поймёшь”, — повторяла она всю эту бесконечную бесконечность. И вот наконец-то она сдалась. Наконец-то решила, что Фобос готов увидеться с… Изменником. Теперь это правильное слово, напомнил тогда сам себе Фобос, а вслух произнес: — Помню. — Нарочито спокойно, немного небрежно, почти скучающе. Прямо как настоящий взрослый. Идеально. Но в последний момент всё-таки не удержался и добавил: — Мне же тринадцать, а не три. — Как скажешь, милый. — Кажется, мать усмехнулась. — Держись рядом и никуда не убегай. Это место не такое безобидное, каким может показаться на первый взгляд. Ясно? — Ага. Поднявшись на пригорок, он увидел в низине скученные мазки-домики — синие-синие, как поле незабудок. Над домиками возвышалось святилище. Его круглые, золотисто-медные купола, напоминали луковицы гладиолусов. “Не то что шпили храма Лерин”, — пронеслось тогда у Фобоса в голове. Вокруг святилища будто замерли в хороводе лавочки торговцев; между ними мельтешили горожане, крошечные, точно муравьи. — Отсюда люди кажутся такими маленькими! — не удержавшись, воскликнул Фобос. И тут же отругал себя: “Взрослые так не вопят!” Но мать будто и не заметила, а только поправила: — Это не люди, а голготы. Идём. Не хочу задерживаться здесь дольше необходимого. Фобос кивнул, но, спрыгнув с пригорка, поскользнулся и тут же повалился навзничь. Трава вдруг захлюпала, точно лужа. Брызнула зеленью на манжеты, штаны, ладони и даже на нос. — Только посмотри на себя. — Мать покачала головой. — Мы ещё и двух шагов не прошли, а ты уже весь перепачкался, как поросенок. И нечего на меня так обиженно глядеть. Держи платок, хотя бы лицо вытри. И поднимайся. Живее. Шлеп! Пришедший в себя — и теперь-то уж действительно повзрослевший — Фобос обернулся. И чуть не рассмеялся. Девчонка, идущая за ним следом, поскользнулась и упала, совсем как он… Сколько? Двадцать лет назад? Больше? — Какого черта, — пробормотала она, разглядывая ладони, перепачканные жирными пятнами: голубыми — от васильков, жёлтыми — от одуванчиков, зелёными — от травы, бурыми — от ствола дуба, на который девчонка попыталась опереться. — Это что… это всё краска?! — Надо же, так матушка всё-таки не забыла вырастить мозг внутри твоей головы, — фыркнул Фобос. Девчонка глянула на него растерянно. Как будто не была уверена, что расслышала правильно. — Вставай, — велел Фобос, — нам ещё надо успеть повидать одного знакомого, пока солнце не опустилось к горизонту. — А затем, немного помедлив, всё-таки решил объяснить: — Здесь оно движется быстрее обычного. Помост возвышался в самом центре рыночной площади, это Фобос помнил хорошо. Пока он пробирался через толпу голготов, девчонка то и дело останавливалась — глазела то на лотки с большими розовыми яблоками (когда Фобос попытался укусил такое в прошлый раз, рот тут же наполнился вязкой глиной, липнущей к зубам, а мать, рассмеявшись, бросила: “Ты чего, милый, они же не настоящие”); то на бродячих актеров, развлекающих толпу (в прошлый раз Фобос даже кинул им в шляпу, лежащую на земле, серебряную монету, а мать, покачав головой, сказала: “Им не нужны деньги. Они же нарисованные. Сколько раз мне ещё нужно это повторить?”). Шаги девчонки то и дело сбивались. Фобос чувствовал, как натягиваются нити чар каждый раз, когда она отставала слишком сильно. — Так странно, — пробормотала девчонка себе под нос, глядя уже на двух мальчишек, затеявших догонялки, — в храме на фреске совсем не было людей. — Голготов, — зачем-то поправил Фобос. — Ну, да. И домов, по-моему, не было. Только лес. И та женщина с рыжими… — Обруч дёрнул девчонку к Фобосу, и она налетела на торговку с тележкой морковки. Торговка воскликнула, будто от неожиданности, совсем как настоящая. Тележка перевернулась, и овощи посыпались на землю. — Ой, простите! Опустившись на колени, девчонка принялась помогать нарисованной торговке собирать нарисованную морковку, не обращая внимания на оранжевые пятна, остающиеся на пальцах и ногтях. С последних краска смывалась потом тяжелее всего, вдруг вспомнил Фобос. Вслух же он сказал: — Бросай возится с этой ерундой. Когда цикл обновится, всё само вернётся на свои места. Но девчонка будто не услышала его. Или скорее сделала вид. Фобос стиснул зубы. Вот же упрямое создание! Упрямое создание продолжало, присев на корточки, пачкать руки нарисованной морковкой. В такой позе — с будто ещё сильнее заострившимися коленями, втянувшейся шеей и округлившейся спиной — она больше обычного стала напоминать лягушку. Как же до нелепого сильно ее преображало Сердце Кандракара! Как же прихорашивало, будто нянька, собирающая на бал-маскарад. Фобос невольно улыбнулся. Галгейта на пару с изменником в четыре руки также наряжали его самого перед каждым приемом, как только он стал достаточно взрослым, чтобы сидеть по левую руку от матери-королевы и молча улыбаться, "как и положено скромным и учтивым сыновьям", пока она принимала лендледи из дальних провинций и послов из параллельных миров; воительниц, прославившихся в боях, и чародеек, служащих в чертогах Центра Бесконечности. Последние всегда были красивы, как лесные нимфы, но в то же время походили друг на друга. Теперь Фобос понимал почему. Видимо магия Сердца Кандракара улучшала внешность стражниц по одной и той же выкройке. На мгновение ему даже стало интересно, как будут выглядят остальные девицы, избранные Оракулом, если сбить и с них лоск волшебства. Будет ли перемена такой же разительной? Станут ли и они походить больше на лягушек, нежели на могущественных ведьм? Подав охапку морковок торговке, “лягушка” произнесла: — Кажется, это были последние. Она утерла лоб, и он тут же стал таким же желто-оранжево-бурым, как и ее пальцы. Чумазая и нелепая. Горе-хранительница, да и только. Сердце Кандракара подходило ей, как тиара — курице; как красное вино — варёным яйцам; как Венец Света — Элион. И как ей самой — ее же собственное имя, вдруг вспомнил Фобос. Точнее почти вспомнил. Имя было какое-то длинное, почти благородное и абсурдно не сочетающееся с этой оборванкой, перемазавшейся в краске. Фобос спрашивал у Седрика ее имя раза три точно: первый — когда тот собирал информацию об Элион и новых стражницах; второй — после того, как хранительницу бросили в яму, чтобы остудить пыл; третий — совсем недавно, когда Сердце Кандракара отказалось ему подчиняться. Имя было крайне не запоминающимся и скучным. Но Фобосу захотелось убедиться, что он прав — что оно и правда совсем ей не подходит. И он спросил: — Как там тебя зовут? Копия матери глянула на него так, будто вот сейчас откроет рот и спросит: "Милый мой, ты что до сих пор этого не знаешь? О, Лерин, и за что только твои учителя получают жалованья”. Выдержав паузу, девчонка всё-таки ответила: — Вилл. Фобос решил, что ослышался. — Это же мужское имя. — Ага. И ещё оно мое. — Нет, погоди, твое должно быть длиннее. Я же помню, как Седрик произносил его. В нем было слога три, не меньше. — Значит Седрик ошибся, — сказала Вилл. И Фобос вдруг понял, что это имя — короткое и простое — подошло ей как влитое. — Да, наверное, ошибся, — не смог не согласиться он, а затем попробовал сам произнести: — Вилл. Но что-то с этим именем всё-таки было не так. Оно звенело в ушах, будто фальшивая нота. Неправильная. Выбивающаяся из гармонии. Нота, которую невозможно было игнорировать. — Я ещё не встречал женщин, которые бы носили мужские имена, — наконец произнес Фобос. Как и женщин, которые бы добровольно наряжались в мужские платья. — Ну, всё когда-то бывает впервые, — сказала она. Вот только Фобос все ещё никак не мог понять: — Почему твоя мать дала тебе такое имя? — Я сама его себе дала, — произнесла Вилл легко и обыденно. Произнесла заклинание, поджарившее его голову изнутри. Казалось, из носа вот-вот потекут мозги, а из ушей повалит дым. Прошла минута. Вторая. Мозги так и не потекли. Дым так и не повалил. Видимо, то заклинание снесло голову начисто. Не просто же так Фобос и двух слов не мог никак собрать в одно осмысленное предложение. Наконец, когда чары Вилл всё-таки рассеялись, он спросил: — Зачем? — не смог не спросить. — Просто так, — сказала она. Слишком быстро. Слишком небрежно. Он отвечал точно так же, когда мать спрашивала: Зачем ему такие длинные волосы? Мальчикам они совсем не идут. Зачем аттифе? Мальчики такое не носят. Зачем учиться колдовать? Мальчикам это не нужно, все равно после женитьбы времени на чары не будет. Мать всё спрашивала и спрашивала: Зачем? Зачем? Зачем? А Фобос каждый раз отвечал: Просто так. И как он раньше не заметил? У этой девчонки даже в образе стражницы волосы были короткими, как у мужчины. Просто так. Фобос сам почти принял ее за мальчишку, когда впервые увидел в земном обличии. Просто так. И наконец, она назвала себя Вилл. Сама. Просто так. Фобос смотрел в зеркало, отлитое на Земле, и оттого переворачивающее всё с ног на голову. Смотрел и не мог насмотреться. На мгновение — мимолётное и невесомое — он подумал: "А что если, она никакая не копия?" Что если так просто совпало, что у нее такие же как у его матери рыжие волосы и хмурый, тяжёлый взгляд? Что если она действительно родилась на Земле? Что если, когда они покинут "Возмездие Лерин", он отведет ее не в застенки подземелий, а в свои покои? Что если забудет всего на одну ночь, что она стражница Завесы и хранительница Сердца Кандракара? Что если задаст ей ещё тысячу вопросов о Земле? Напоит летним сладким вином, а потом позволит ей остаться на ночь. И она, конечно же сначала глянет на него удивлённо, а затем — когда поймет, что он не шутит — лукаво улыбнется, потянется к его мантии и пока будет снимать ее спросит: “А покойная королева не перевернется в гробу от того, что ее единственный сын пустили к себе в постель простолюдинку?” И Фобос ответит: “Ещё как перевернется”. И поцелует эту самую простолюдинку в изгиб шеи… И потом из склепа Эсканоров донесется хохот. “А что если она всё-таки одно из моих созданий, милый? Напитанное моей же кровью. Прямо как и ты сам”. Фобоса затошнило. От желчи во рту стало горько и мерзко. Фантазии — глупые и абсолютно бессмысленные! — развеялись. — Какая чушь, — выплюнул он в лицо девчонке. Без имени. Копиям они ни к чему. — Хотя чему я удивляюсь? Едва ли твой суррогатный мозг мог выдумать что-то иное. Не собираясь больше тратить время на пустые разговоры, Фобос быстро зашагал вперёд. Солнце уже достигло зенита и неумолимо начало клониться к горизонту. "Лерин войдёт в город на закате”, — вспомнил Фобос. В самом центре огромного и почти пустого помоста возвышался столб, к нему был прикован изменник. Он сидел прямо на помосте. Его спина упиралась в столб, а голова свесилась к плечу. Казалось, он не просто спал, а уже слился с “Возмездием”, став частью фрески — став ещё одним ее персонажем, навсегда застывшем на холсте. За столько лет мантия изменника так и не выгорела под нарисованным солнцем, круги и треугольники были все такими же яркими, словно их вышили только вчера. Позолоченный кант не осыпался с рукавов и воротника. В косы изменника были вплетены все те же жемчужины, а на щеках растеклись все те же черные дорожки от сурьмы, которой он имел обыкновение каждое утро подводить глаза. Лицо — точно восковая маска: те же морщинки в уголках век, та же едва заметная рыжая щетина, те же кольца-заломы на припудренной шее. Казалось, он вот-вот откроет глаза и, увидев Фобоса, улыбнется, а затем подмигнет и спросит: “Ты опять не дал гувернерам себя причесать, да?” — Это тот человек? — голос девчонки раздался совсем рядом и тут же развеял болезненное, будто хмельное наваждение. — Он ведь живой, да? Ну, то есть он не… — Не нарисованный. Да. — Фобос уронил взгляд на девчонку. Она потерла переносицу оранжевым пальцем, и теперь та тоже стала цвета морковки. — Идём. Рассмотришь его поближе. Может хоть тогда наконец-то вспомнишь хоть что-то. Девчонка опять подняла на него такие растерянно-удивленные глаза, словно он только что велел встать с ног на голову, или пообещал передать трон Элион, а то и вовсе поклялся выйти в мужья за саму Вилл. То есть просто девчонку. Без имени. Сбоку к помосту была приставлена лесенка. Пока Фобос поднимался по ней, девчонка по-варварски вскарабкалась на доски, опять измазав в краске все колени и ладони. Изменник вздрогнул, очнувшись от оцепенения. Видимо услышал шаги. Подошвы туфель тут же будто приклеились к помосту. “Боишься, что он узнает тебя? — проворковал в голове голос матушки. — Или же наоборот боишься, что не узнает?” Изменник разлепил веки. Белки его глаз покрывала сеточка красных, полопавшихся сосудов, будто он лил слезы часы напролет. Наверное, так и было после того как его взяли под стражу и уволокли в Ковигор. Тогда же, наверное, и сурьма потекла по его щекам, ещё до фрески, ещё до “Возмездия”. Изменник поднял взгляд. Едва мазнул им по Фобосу, но затем вдруг вернулся, задержался. Было едва ли не слышно, как ток мыслей бежит, искрясь, внутри мозга человека, которого годы напролет переваривало “Возмездие”. Изменник отвёл взгляд. Всё-таки не узнал. “Так даже лучше. Меньше ненужных пречитаний, меньше слёз и жалостливых речей”, — попытался убедить себя Фобос, но на душе все равно отчего-то стало неимоверно тоскливо и погано. “Ее он не признает тем более”, — подумал Фобос, как раз когда изменник медленно перевел взгляд на девчонку. И закричал не своим голосом. Отшатнулся. Попытался отползти прочь, но цепи, прикованные к столбу, не пустили. Фобос хмыкнул. Всё-таки похожа. — Нет, нет, пожалуйста, нет, — захрипел изменник, таращась на недоделанную копию своей покойной жены. — Сэр, вы, наверное, с кем-то меня спутали… — Оставь меня! Нет! Нет! О, Лерин, прошу, я не могу! Я больше не могу! — Изменник закашлялся, сгорбившись, вжав голову в плечи, и всё продолжал, трясти головой. — Нет! Пожалуйста! Нет! — всё кричал и кричал он, пока наконец не закашлялся. — Я принесу вам воды, хорошо? — Не дожидаясь ответа, девчонка резво спрыгнула с помоста — лягушка, да и только — и бросилась к колодцу. Но не успела она сделать и двух шагов, как обруч тут же дёрнул ее назад. Рывок был такой сильный, что девчонка повалилась навзничь. “Теперь вся спина будет в краске”, — невольно подумал Фобос, глядя на то, как она поднимается на ноги, бормоча под нос что-то про “дурацкую магию” и “грёбаные зачарованные побрякушки”. Девчонка снова попыталась скинуть обруч, но быстро сдалась. Дуя на обожженные пальцы, она глянула на Фобоса снизу вверх: — Могу я принести этому бедолаге воды? Пожалуйста. — На последнем слове девчонка скривилась, будто откусила лимон. — Нет, не можешь, — отрезал Фобос. — Хватит маяться глупостями. Вернись на помост. Сейчас же. “И здесь нет никакой воды”, — хотел уже было добавить он, но девчонка успела воскликнуть: — Тут же буквально два шага! — С этими словами она ткнула оранжевым пальцем в колодец. — Я быстро. Туда и обратно. Она так и продолжила стоять на месте и просто ждала. Будто даже не думала двигаться. Будто вдруг вспомнила, что внутри фрески он не сможет наколдовать ни огненный хлыст, чтобы полоснуть ее по пяткам, ни вихрь, чтобы подбросить строптивицу в воздух, а потом опустить обратно на помост. Фобос почувствовал, как начинает испаряться его терпение, точно вода в котелке, поставленном на огонь. — Почему ты просто не может делать, что велено? — процедил он, нащупывая пальцами нити чар, тянущиеся от ее обруча. Они — невидимые человеческому глазу, эфемерные и вибрирующие от касания, точно струны арфы — отозвались Фобосу почти сразу же. Натянулись. И потащили девчонку обратно к помосту. — Скажи, матушка вместо воспоминаний пересадила в тебя всю свою строптивость или все же только половину? — спросил Фобос, когда она, прорыв носом половину помоста, почти уткнулась в его туфли. — Пересадила строптивость... — эхом повторила за ним девчонка, задрав голову. В ее глазах читался вопрос. Нет — множество вопросов, которые она все никак не осмеливалась задать. И может быть даже Фобос нашел бы это забавным, если бы солнце не клонилось все сильнее к горизонту, приближая завершении цикла. И приход Лерин. Пора было уже переходить к делу. Пора было уже встряхнуть мозги этой недоделанной копии. Ткнув пальцем в изменника, Фобос спросил ее: — Кто это? Поднявшись на ноги, девчонка обернулась. Глянула на изменника. Затем на самого Фобоса. Затем снова на изменника. — Ваш брат? — наконец произнесла она. — Что ты несёшь? Но через мгновение, он вдруг понял. Прошло больше двадцати лет, но изменник, забальзамированный заживо в “Возмездии”, точно жук, замерший в янтаре, не состарился даже на день. И теперь Фобос догнал его. От этой мысли — от ее противоестественности — закружилась голова. Фобос словно упал вверх, поднялся вниз, обгорел в лунном свете, закоченел в пустыне под полящим солнцем. Взяв себя в руки, он процедил сквозь зубы: — Нет. Это… — Он на мгновение запнулся. В горле вдруг резко пересохло. — Это принц-консорт Зейдан. Муж Ее Величества покойной королевы Вейры. Глаза девчонки выпучились больше обычного. Она глянула ещё раз на изменника, потом снова на Фобоса и наконец произнесла: — Ваш отец хорошо сохранился. И что он натворил? — Что натворил? — повторил Фобос, чувствуя, что его терпение уже кипит на дне воображаемого котла. — Ты знаешь что. Ты. — Фобос шагнул к девчонке, и она тут же отшатнулась, врезавшись спиной в столб. Осев на землю и едва не прижавшись плечом к плечу изменника, она затараторила: — Это какое-то недоразумение. Наверное, вы приняли меня за кого-то другого. Я ведь с Земли, помните? И почти ничего не знаю о Меридиане. Едва увидев тень своей королевы, изменник снова запричитал: “Нет, пожалуйста, нет, о, всемогущая Лерин, сжалься надо мной, убей меня, убей…” — Тихо! — велел Фобос. Причитания тут же смолкли. Жалостливые оленьи глаза застыли на Фобосе, но он запретил себе отвлекаться на это недоразумение в оболочке человека. — Нет. Ты не с Земли. Ты была создана здесь. В лабораториях этого самого замка. Выращена в коконе-утробе. Девчонка замотала головой. — Я родилась в Фаденхилзе, а потом переехала в Хитерфилд. С мамой. — У тебя нет родителей, — оборвал ее Фобос. — Нет и никогда не было. Моя мать состряпала тебя и других копий, потому что отчаялась родить дочь. Она напитала тебя своей кровью. Вылепила свое же лицо. Потому-то это ничтожество, — Фобос ткнул в изменника, — так трясется. Принял тебя за женщину, заточившую его здесь. — У меня есть родинка подмышкой, как у папы, — не унималась девчонка, — а указательный палец на левой руке немного длиннее среднего, как у мамы. — Вытянула ладонь. — Вот, видите? Фобос скривился. О, Лерин, когда же до нее уже дойдет? — Многие голготы умеют подправлять внешность. Те двое повстанцев, выкравших Элион, притворялись ее матерью и отцом сколько? Шестнадцать лет? И за все эти годы она тоже ничего не замечала, верно? Но девчонка всё продолжала нести чушь: — У моей мамы есть фотографии из роддома со мной на руках. И после. И во время беременности тоже, ещё с животом. Целый альбом. Я помню, как часто листала его в детстве. Фобос не понял и половины из того, что она сказала, но это было и не важно. — Ты думаешь, что помнишь. Моя мать наполнила твою голову фальшивыми воспоминаниями, чтобы тебе казалось, что у тебя есть прошлое. — Фобос усмехнулся. — В свое время я заставил Калеба поверить, что его мать — бывшая хранительницей Сердца Кандракара, а отец — один из мятежников. Конечно, было непросто создавать фальшивые воспоминания. Пришлось выудить похожие у нескольких заключённых, приговоренных к казни, в качестве основы, а потом ещё подправлять эти воспоминания вручную не одну ночь. Столько мороки, что уму не постижимо. — Фобос вздохнул. Едва вспомнив о всех тех экспериментах, он почувствовал, как голова снова начинает раскалываться от фантомного недосыпа. — Но зато потом было забавно наблюдать, как существо, созданное мной и только мной, искренне верит, что является человеком. Когда Калеб всё-таки узнал правду, то выглядел таким потерянным и ещё долго пытался доказать, что я не прав. Совсем, как ты. Прямо сейчас. Но девчонка снова покачала головой. — Нет, — на этот раз просто сказала она. Фобос закатил глаза. Что ж, у него найдется для нее ещё один аргумент. И едва ли она сможет с ним поспорить. — Но если в твоих жилах не течет кровь моей матери, — Фобос шагнул ещё ближе, и девчонка сильнее вжалась спиной в столб, — тогда почему я смог вырвать у тебя Сердце Кандракара? Почему на мгновение смог ощутить единение с Ним? Как это возможно, если во мне нет твоей крови, а в тебе — моей? Скажи мне. Вилл. На этот раз он позволил себе вспомнить ее имя. Но она так ничего и не сказала, а только глядела на Фобоса, не отрываясь. Глядела так, будто ответ вертелся на ее языке, но девчонка всё никак не хотела его произносить. Упрямая ослица. — Ты знаешь, что я прав! — отчеканил Фобос. — Признай уже наконец! Но девчонка всё молча и таращилась на Фобоса. Казалось, она приросла спиной к столбу, пока слушала его. Копируя ее, изменник тоже теперь глядел на Фобоса во все глаза. Пристально. Не моргая. Аж тошно стало. Он покачал головой. — Хорошо. Можешь продолжать делать вид, что не веришь мне. Но ты не можешь не помнить почему этот... это недоразумение оказалось здесь. Моя мать точно передала тебе… — Сынок, — вдруг произнес скрипучий, но до боли родной голос, — это и правда ты? Фобос почувствовал, как под ним разверзлась пропасть. Как проглотила его. Как пережевала. Как отъела двадцать с лишним лет. И снова выплюнула на помост уже тринадцатилетним. К матери. Та взяла Фобоса за руку крепко-крепко и приказала изменнику: — Расскажи ему. Расскажи, что ты натворил. Расскажи, как ты предал свою королеву. Своего сына. Расскажи. Пока она говорила, изменник вздрагивал от каждого ее слова, как от удара хлыстом. — Я не знал, что они готовят переворот, — пробормотал он. — Я был слепым глупцом. И много пил. Слишком много. Поэтому и спутался с той женщиной. Она казалась такой милой и приветливой. Не осмеливаясь подниматься с колен, изменник подполз к Фобосу, схватил за руку и сжал в своих ладонях — мягких, и теплых. Крепко-крепко. Также он держал руку Фобоса, пока учил выводить буквы. — Я не знал, что та женщина в сговоре с твоей тёткой, — произнес изменник, глянув снизу вверх с мольбой. — Но узнал позже, — холодно отрезала мать. — И о перевороте. И о том, кто за всем этим стоит. — Узнал. И тут же перестал видеться с той женщиной. Я даже не помню её лица. Или имени. Я ничего о ней не помню. — Изменник вдруг приподнялся и сдавил Фобоса в объятиях, прижавшись щекой к испачканну краской камзолу, прямо к зелёному жирному пятну. — Сынок, пожалуйста, не бросай меня здесь. Это очень-очень плохое место. — Слезы покатились по его щекам, смывая черные дорожки от потекшей сурьмы. — Это место… оно ест меня изнутри. Пожалуйста, прошу тебя, забери меня отсюда. Фобос глядел на изменника, который учил его кататься на пони, который расчесывал ему волосы и заплетали косы; который читал сказки про принцев, заточенных в башнях, а потом сам же засыпал под них; который водил Фобоса в серпентарий и показывал, как змеи меняют кожу; который разрешал есть шоколад перед ужином, стоило лишь сделать вид, что вот-вот расплачешься. Фобос глядел на отца. Отца, которого не видел четыре долгих года. И вот теперь, когда они наконец встретились, тот стоял на коленях и умолял забрать его домой. — Хорошо, — только и смог выдавить из себя Фобос. Конечно, они заберут отца из этой ожившей фрески. Разве можно оставить его здесь? В таком-то состоянии! Рыдающего, ползающего на коленях. Разве, можно было не простить его, такого несчастного, такого раздавленного и потерянного? Разве он недостаточно настрадался? Разве недостаточно провел времени в заточении? Мать вырвала Фобоса из объятий отца. — Да как ты смеешь, — процедила она сквозь зубы. — Изменник. Трус. Ничтожество. — Мать чеканила слова, так будто каждым из них накладывала на отца по проклятью. — Ты знал, что они готовят переворот и молчал. — Я боялся. — Боялся? И чего же ты боялся, Зейдан? Того, что я узнаю, что ты бездарный муж не только потому, что неспособен подарить мне дочь, но ещё потому, что тебе оказывается ещё и не хватает силы воли, чтобы хранить верность? — Нависнув над отцом, мать подняла его лицо за подбородок, заставив посмотреть прямо на себя. — Боялся, что я сошлю тебя в монастырь, как неверного мужа, не так ли? Боялся, что придется спать не на мягких перинах в королевских покоях, а на жеском топчане в келье? Боялся, что придется обедать не форелью в сливках, а жидкой кашей, да, милый? Эта ссылка ведь была куда страшнее, переворота, после которого голова твоей королевы оказалась бы на пике. — Лицо матери исказилось до неузнаваемости. — А потом и голова твоего единственного чада. Отец побелел, а затем едва слышно произнес: — Они бы не тронули Фобоса, они бы не стали… Мать не дала ему договорить. Размахнувшись, она со всей силы ударила отца. Не заклинанием. Не проклятьем. Ладонью. Со всей силы. Отец повалился навзничь. Фобос бросился к нему. Сам обнял. Сам зарылся лицом в родную мантию. — Фобос, — голос матери — холодный и резкий — полоснул, точно кинжал, — довольно. Мы уходим. — Я не уйду без него! — крикнул Фобос в мантию с кругами и треугольниками. — Ты обещал мне, что не будешь перечить. — Я не брошу отца здесь! Не брошу! Молчание повисло над помостом. Цепи загремели, и теплая любимая рука коснулась головы Фобоса. Он глянул на мать исподлобья. Ее лицо окрасилось багрянцем в лучах закатного солнца. Тогда она выглядела устало и разочарованно. — Хорошо, — наконец сказала мать, — значит ты тоже останешься здесь. И она ушла. За мгновение до того, как разгневанная и жаждущая отмщения богиня вошла в голготский город. Фобос запомнил это хорошо. Едва он вынырнул обратно из пучины боли, его вырвало чем-то кислым прямо на помост. “Это всё было больше двадцати лет назад”, — напомнил он себе. — Сынок, — проблеял человек, который когда-то был его отцом, — как ты вырос. — Его слова, точно шипы терновника, вонзались в душу — Закрой рот, изменник, — приказал Фобос, а затем развернулся к притихшей недо-копии. — А ты воспользуйся уже хоть раз своим никчёмным мозгом, который моя мать так старательно растила в питательном бульоне, и ответь: почему этот человек здесь? Отвечай. Сейчас же. Хватит трясти головой! Язык проглотила?! Говори! Немедленно! Но девчонка молчала. Как будто и правда ничего не знала. Как будто дрожайшая матушка решила вовсе не делиться со своей копией никакими воспоминаниями. Но почему? Она не успела? Или у этого образца был дефект? Или… “Или девчонка всё-таки никакая не копия, и ты напрасно распечатал этот склеп с кошмарами. Напрасно позволил им истязать себя”. На этот раз мигрень настигла Фобоса уже по-настоящему. — Нет. Ты — одна из них. Одна из копий моей матери. Или быть может даже неудачная заготовка под копию? Неважно! В любом случае ты — ее детище. И я докажу это. На младенцах-сурогатах, которых он находил в коконах, были шрамы — тонкие, розовые, оставшиеся от швов: за ушами, на затылке, под грудью слева. — Снимай рубаху, — приказал Фобос. Девчонка не шелохнулась. — Живо! — Солнце уже почти коснулось горизонта, и Фобос не собирался больше тратить ни секунды. Но лицо девчонки вдруг перекосилось. Будто он велел ей не раздеться — всего-то! —, а прыгнуть в выгребную яму. — Нет, — тихо, но жёстко произнесла она. Фобос решил, что ослышался. Уже в который раз за этот проклятый день. Ни одной женщине, живущей под куполом Кандракарской Завесы — человеку или голготке, служанке или благородной леди — не пришло бы в голову отказывать ему. Ему! Принцу из рода Эсканор. Единственному сыну покойной королевы. Потомку Лерин. Законному правителю Меридиана. — Забыла свое место, стражница?! Забыла, что все ещё носишь голову на плечах, только лишь по моей милости?! — Искры согрели пальцы, но сам разряд растворился в воздухе, едва сформировавшись. Фреска впитала магию без остатка. Фобос шумно выдохнул сквозь зубы. Как же он устал от этого места! — Хватит испытывать мое терпение! — Он потянулся к голове девчонки, решив сначала проверить шрамы за ушами, но она вдруг нырнула ему под руку и рванула прочь. — Нет! — снова уже крикнула упрямица. — Не трогай меня! Но убежать далеко не смогла. Обруч дёрнул ее обратно у самого края помоста, на этот раз не позволив даже спрыгнуть. Руки уже подрагивали от ярости, пока Фобос нащупывал нити. Пока укорачивал их, подтаскивая истеричную дуру к себе. — Не трогай меня!!! — вдруг отчего-то ещё громче закричала она, дергаясь и извиваясь, пока чары тащили ее по доскам. — Нет! Не трогай! Нет! От ее воплей Фобос случайно выпустил нити. — Да что с тобой не так? — С-со мн-ной?! — только и смогла, заикаясь, выпалить девчонка. Ее так трясло, что аж зубы стучали. То ли от ужаса, то ли от отвращения. Ее бешеные глаза впились в Фобоса, будто боясь упустить его из виду. Ее пальцы снова вцепились в обруч. Дернулись. Чары, конечно же, обожгли девчонку. Но на этот раз рук она не опустила, а, казалось, только крепче сжала пальцы. И сорвала обруч. — Отвали от меня! Мгновение — и она швырнула обруч. В Фобоса. Он попытался увернуться, но не успел. Щека вспыхнула болью. Из пореза тут же заструилась липкая, теплая кровь. Обруч приземлился где-то за спиной с чавкающим хлюпаньем. Спрыгнув с помоста, девчонка бросилась к святилищу. Фобос смотрел, как она исчезает в черноте за распахнутыми дверьми; смотрел, как она убегает от него так, будто именно он был самым страшным чудовищем, обитающем в этой фреске. — Взбалмошная девка, — процедил он сквозь зубы, пока последние кроваво-красные лучи скользили по лицу, слепя глаза. — Хорошо. Будь по-твоему. Нащупав разрез в полотне фрески, тонкий и едва различимый, Фобос шагнул в него. Обитель Лерин встретила прохладным сумраком. Под ноги легли каменные плиты. Они не чавкали, не скользили, не пачкали туфли красками. Обернувшись, Фобос глянул на фреску. Девчонка ни за что не сможет найдет выход сама. Уж он-то знает. Он — проторчавший внутри этой зачарованной петли целых два цикла, прежде, чем вернулась мать. Он — познавший на собственной шкуре каково было возмездие Лерин. — Когда я вернусь, ты станешь шелковой и послушной, — пообещал Фобос, глядя на фреску. — Когда я вернусь, ты подаришь мне Сердце Кандракара, едва увидев.