Глава 3. Яблоко от яблони

Обсидиановое лезвие рассекло кожу легко, точно мягкое масло. Теплая кровь заструилась по ладони, стекая в раскрытый клапан сердечка. Дождавшись, когда артерии и сосуды заполнятся, Вейра отложила нож. Свободная рука сама потянулась к головке младенца. Тельце было еще скользким и влажным от вод кокона-утробы. Вейра расправила редкие рыжие прядки, слипшиеся на лобике в чуб. Глаза малышки, пока еще пустые и невидящие, таращились в потолок лаборатории, а губки были чуть раскрыты, слово пытались поймать сосок матери. Очаровательная. Почти как настоящая. У Авроры, прожившей три дня, были такие же ямочки на щечках. У Беатрис, не сделавшей ни единого вдоха после рождения, были такие же оттопыренные ушки. У Венеры, умершей еще в утробе Вейры, был такой же носик-бусинка. А у Фобоса — такие же ресницы с белыми кончиками, будто припорошенные сахарной пудрой. Когда-то, кажется целые эоны назад, он лежал в люльке у ее кровати совсем ещё крошечный — размером с тыкву, не больше — и тихо сопел, хмуря во сне лобик. Теперь эта самая тыква превратилась в угрюмого подростка, который то и дело запирался в покоях, грозясь наслать проклятие окаменения на каждого, кто осмелится его потревожить. Вейра тяжело вздохнула. Видит Лерин, иногда роль матери была тяжелее, чем роль королевы. Когда сердечко малышки наполнилось кровью, Вейра аккуратно срастила сначала стеночки клапана, потом запечатала грудную клетку, и наконец вернула еще пока не ожившую девочку в кокон-утробу. На лестнице послышались шаги. Из всех слуг только один знал как пройти в эту часть лаборатории. — Я велела не беспокоить меня. — Прошу прощения, Ваше Величество. — Его голос как всегда певуче-бархатный. — Но вы не покидали лабораторию уже больше суток, и я начал беспокоиться. Вейра не могла не усмехнуться. Конечно же, он беспокоился, как и положено влюбленным мальчикам. — Я ещё не закончила, Седрик. Но перерыв ей и правда не помешал бы. Опустившись в кресло, Вейра поманила Седрика к себе. Он был самым восхитительным из ее творений, хоть и далеко не самым полезным. Он любил совершать глупости, а потом смотреть на нее невинными оленьими глазами. Ему единственному из всех Теней она позволила иметь толику свободной воли, ей было интересно что из этого получится. Будет ли он также обожать ее? Будет ли искать ее ласки? Внимания? Тепла? — Они все ещё спят? — спросил Седрик, разглядывая коконы. — Не совсем, скорее формируются. — Они… кто-то из них станет вашей дочерью? — Ты сегодня любопытные обычного, милый, — усмехнулась Вейра. — Но ты почти прав. Встав перед ней на колени и вооружившись лоскутом, который был подозрительно похож на пояс от ночного халата, Седрик принялся перевязывать ее ещё кровоточащую ладонь. Получилось коряво, узел едва держался. У Фобоса, когда тот в ещё в детские годы притаскивал в замок всяких подстреленных паслингов, и то выходило лучше. Перехватив пальцы Седрика, белые и нежные — как лепестки лилии, из которой он был создан, Вейра внимательно рассмотрела каждый. — Ты ни капельки не изменился, — произнесла она, проверяя ногти. Увядание всегда начинается с них. Затем желтеет кожа, потом бледнеют и трескаются губы, а под конец седеют и осыпаются волосы. Увядание рано или поздно берет верх над каждым из творений Вейры. Съедает за год, иногда за два. Вот только Седрику шел уже третий, но он был все таким же, каким впервые вдохнул воздух Меридиана в этой самой лаборатории. В чем причина такой живучести? В какой-то новой мутации? Или… — Кажется, ты первый из всех моих созданий, к кому Фобос проявляет интерес. Вейра коснулась уха Седрика. Нет, увядания не было и там, кожа всё такая же белая, а хрящи пластичные. — Скажи, мой сын что-нибудь делал с тобой? Седрик глянул на нее удивленно. — Простите, Ваше Величество, я не понимаю вопроса. Ну, конечно. В кладовых наверняка не досчитались одного-двух флаконов с эликсиром Лерин. Фобос додумался стереть ее любимой игрушке память после того, как сам наигрался с ней вдоволь. Но какие бы эксперименты он не проводил, должны были остаться швы, рубцы, надрезы, хоть что-нибудь. И Вейра обязательно их найдет. Но позже. Сейчас ей нужно было возвращаться к делам. Снова вздохнула. — Ты полон загадок, мой милый. Иногда так и хочется вскрыть твой череп, чтобы узнать все ответы. Но тогда ей бы пришлось попрощаться со своим мальчиком, и она чувствовала, что ещё не готова. Подцепив его подбородок ногтем, Вейра заставила Седрика поднять голову. Он тут же повиновался. Она не смогла сдержать улыбку. — И почему все мужчины не могут быть такими же послушными, как ты? Заправив выбившуюся прядь ему за ухо, Вейра невольно вспомнила, как потратила весь день, чтобы заколдовать солнечный свет, и всё только чтобы позолотить им эти волосы; помнила, как лепила этот прямой нос и подкрашивала эти глаза капелькой индиговой эссенции. Ее мальчик был совершенен. Особенно сейчас, когда стоял перед ней на коленях и ловил каждое слово, жест, взгляд. Вейра провела пальцем по его губам, нежным и влажным, точно мякоть персика. Пожалуй, у нее всё-таки найдется ещё несколько свободных минут. — Я так устала, милый. — Она подмигнула. — Порадуй меня. Он улыбнулся и молча кивнул. Его голова исчезла под ее юбкой. Седрик был смышленым, в отличии от большинства мужчин. Когда его дыхание коснулось бедра, Вейра почувствовала, как внизу живота становится горячо и влажно. Когда его ловкий язык проник в нежные складочки ее лона, Вейра вцепилась обеими руками в подлокотники и сладко зажмурилась. Ее маленький развратник знал, как доставить удовольствие своей королеве. Его теплые пальцы всегда осторожно раздвигали ее нижние губы, твердый горячий член идеально подходил ее лону, а проворливый язык словно сам тянулся к пульсирующему набухшему комочку. Вейре не нужно было направлять его, как Зейдена, вечно краснеющего и прячущего глаза; не нужно было подсказывать, как любому другому наложнику. Задрожав, она почувствовала, как волна удовольствия прокатывается по телу, забирая с собой напряжение и усталость после бессонной ночи. Вейра ещё никогда не достигала пика настолько быстро. Сегодня ее способный мальчик превзошел сам себя. Другие Тени ни разу не показывали подобных результатов, никто из них не обучался, они лишь могли следовать тому, что было в них заложено при создании. Но Седрик вел себя иначе. Его вела свобода воли? Или что-то ещё? Когда он вылез из-под юбки, его губы восхитительно блестели от ее соков. Не удержавшись, Вейра подарила Седрику поцелуй. — Хороший мальчик. А теперь иди, хватит отвлекать меня от дел. — Как пожелаете, Ваше Величество. — И да, Седрик. — Он уже успел подняться и шагнуть к лестнице, но тут же замер и обернулся на ее голос. — Никто не должен знать о том, что я здесь делаю. Слышишь меня? Никто. Особенно Фобос. — И тут же добавила. — Это приказ. Вейра напоминала об этом Седрику каждый раз, когда он навещал ее в лаборатории. Как будто Тень могла забыть ее слова. Как будто Тень могла ослушаться. — Да, Ваше Величество, — ответил мальчик с самыми преданными глазами на свете. Она проводила его взглядом, а затем отругал сама же себя: — У тебя паранойя, дорогая. Пора заканчивать с ночными бдениями.

***

«Вилл, — позвал знакомый голос, прорезав черноту вокруг, — ты слышишь меня?» Тарани. Это была она. Она! Слова долетели будто откуда-то сверху, точно сама Вилл стояла на дне колодца, прямо как в тот раз, когда Фобос решил освежить ей память. «Давай же, ответь, ты сможешь». «Слышу! Да!» — крикнула Вилл. Точнее попыталась, но слова так и застряли в ее же собственной голове. «Наде… тобой… поря…ке… — голос Тарани начал прерываться. Прямо как радио, которое подкручивала мама, держа второй рукой руль, пока они ехали по дороге, разрезающей поле кукурузы черной лентой. На одном ее конце был Фадензилз (обои с лягушками, комиксы про Гарфилда, красные конверсы, крики родителей, развод), а на другой — Хитерфилд (стражницы, Сердце Кандракара, Мэтт, первый поцелуй, Меридиан, Фобос, отрезанное ухо). «Со мно… всё но…ально». Силы Тарани истощались. Конечно. Без подпитки Сердца Кандракара надолго их никогда не хватало ни у одной из стражниц. Если бы только Вилл смогла вернуть Его. Если бы только смогла вырваться из подземелий. Но она не могла даже поймать телепатическую волну, чтобы ответить. Как сломанная рация, работающая только на прием. Тарани упорно продолжала: «И с… тоже всё хо…шо». С кем? С кем «всё хорошо»? С Калебом? Или всё-таки солдаты Фобоса умудрились поймать ещё кого-то из девочек? Корнелию? Ирму? Хай-Лин? А может быть даже… Нет. Не Элион. Только не ее! Иначе всё пропало. Голос Тарани зашипел, будто потеряв частоту, а затем растворился вовсе. Вместо него до Вилл донёсся ещё один: — Накорми ее и вымой, — велел Седрик кому-то. «И научи по команде давать лапу, — пронеслось в голове Вилл, пока она дрейфовала на грани сна и яви, — шампунь от блох рядом с ёршиком в туалете, а сухой корм — под раковиной на кухне». — И да, все повязки уже надо обновить. — Как скажешь. — Этот голос: мягкий и вкрадчивый, почти как у самого Седрика, когда тот говорил со своим обожаемым принцем, только женский. Вилл уже слышала его, вот только где? Когда? Шаги. Хлопнувшая дверь. Щелкнувший замок. Кажется, Вилл осталась одна. Она заставила себя разлепить веки, склеенные гнойными и уже засохшими корочками. Ее окружали каменные стены — гладкие, будто отшлифованные вечностью. Сквозь окошко-заплатку размером не больше ладони под самым потолком пробивался свет. Его едва хватало чтобы рассмотреть каморку. Солома захрустела под локтями, когда Вилл попыталась приподняться. Пятки едва не упирались в наглухо запертую дверь, а вытянутая рука легко бы подтащила к подстилке ведро-нужник, примостившееся в углу напротив. Мышь в клаустрофобно-крошечной мышеловке, да и только. Колючее покрывало сползло с груди, но Вилл тут же укуталась в него обратно. Она все ещё была в чем мать родила, не считая лоскутов, прикрывающих ожоги. Те уже не горели адским пламенем, а скорее тлели, как угли в только-только потухшем костре. Подковырнув одну из повязок, Вилл разглядела под ней навершие треугольника, вздувшееся на коже красным рубцом. В нос ударила едкая вонь. Лоскуты были чем-то промазаны, видимо чтобы поскорее зажили раны. «И чтобы поскорее можно было продолжить прерванную пьесу», — подсказал на ухо чужой голос: слащавый, певучий. Невыносимо знакомый. Голос Седрика, чтоб его. — Убирайся! Кыш! — Вилл тряхнула головой и тут же зашипела. Кровь прилила к искромсанному уху. Точнее тому, что от него осталось. А твой принц в курсе, что ты хочешь отыметь его? Глупые слова слетели с ее губ так просто. Она хотела лишь слегка подразнить Седрика; отвлечь от пыток дурацкой гейской шуткой. Они с девчонками придумывали их пачками. — Как думаете, он спит на коврике у постели Фобоса или всё-таки в ней самой? — как-то спросила Ирма во время ланча, и у Вилл газировка пошла носом. — Без понятия, но по крайней мере за Элион можно не волноваться, — ответила тогда Корнелия, — этот расфуфыренный гад скорее поможет ей выбрать платье на бал, чем полезет целоваться. — Ну да, куда уж нашей Элион до колдуна-маньяка с планом по захвату вселенной и косами до пят, — добавила Хай Лин. Боль запульсировала в ухе с новой силой, растекаясь дальше по щеке. Шутки оказались не такими уж и шутками, да? Иначе с чего бы Седрику так срываться? Снаружи приближались шаги. Легок на помине. Что он отрежет на этот раз? Примется за второе ухо? Или начнет вырывать зубы? Когда дверь открылась, Вилл уже зарылась в покрывало так, что снаружи остался торчать только нос; будто оно было и не покрывалом вовсе, а самой настоящей мантией-неведимкой, которую так удачно обронил Гарри Поттер. В каморку вошла девочка-подросток с ушатом воды и свертком подмышкой. — Привет! Я Миранда. — Ее взгляд, резкий и чересчур внимательный, походил на вспышку полароида. Под ним хотелось на мгновение застыть. Казалось, потом обязательно протянут квадратную глянцевую фотку с белой рамкой. У Седрика такой же взгляд, разве что чуть мягче. Наверное, сгладился с годами, чтобы не отпугивать потерянных в младенчестве принцесс. — Тоже умеешь менять обличия, да? «И тоже, наверняка, обхаживала Элион, притворяясь ее подругой», — добавила про себя Вилл. Брови Миранды чуть вздернулись. — Ого, а ты смышленей, чем кажешься. — Поставив ушат на пол, она бросила свёрток на подстилку и поманила Вилл. — Иди сюда. Седрик велел подготовить тебя. Точнее он сказал: превратить из лесной дикарки хотя бы в крестьянку из глуши. — Подготовить? — Ну, да. Чтобы у Его Высочества глаза не вытекли от одного взгляда на тебя, и нос от вони не отвалился. Сердце Вилл трусливо ухнуло куда-то в желудок. Прошлый раз Фобос пустил через тебя ток за неправильно выбранные туфли. Или брошку. Или Цветок. Какую бессмысленную игру он выдумает на этот раз? Как накажет, когда ты рано или поздно нарушишь какое-нибудь правило, известное лишь ему одному? — Это тоже Седрик сказал, если что, — продолжала щебетать Миранда. — Как по мне, он драматизирует. Не такая уж ты и страшная. Вилл заставила себя благодарно улыбнуться и принялась выбираться из платяного кокона. Миранда помогла размотать старые повязки. Оттирая с кожи липкие следы мази и пота, она каждый раз невольно вздрагивала, когда кусочек ветоши случайно задевал красные и будто вздувшиеся борозды-линии, распахивающие руки и ноги, грудь и спину. Нет, Лорд-Говнюк всё-таки прав. Теперь ты и правда уродина. Мэтт убежит с криками, если когда-нибудь увидит эти жуткие клейма. Хотя едва ли ты впредь осмелишься раздеться перед ним или кем-то ещё, да? Глаза защипало, но Вилл тут же себя одернула. Соберись уже, дуреха! И для начала выберись живой из когтей Его-Злодейского-Высочества, а уже потом убивайся по всякой любовной херне. Когда с купанием была покончено, а новые повязки укрыли ожоги, мышино-серый сверток развернулся в мышино-серые штаны и мышино-серую рубаху. Где-то между ними нашлась и пара матерчатых туфель, тоже мышино-серых, да. Наряжаясь в «обновки», Вилл невольно подумала, что униформа в Аркхеме была хотя бы оранжевой. И тут же осеклась: «Скажи спасибо, что Седрик не потащил тебя к своему принцу в чем мать родила». — Я сейчас вернусь, — бросила Миранда, поднимая ушат с уже почерневшей водой, на поверхности которой плавали мыльные хлопья. Вилл кивнула, будто от ее согласия хоть что-то зависит. Подкатывая штанины, чтобы те не волочились по полу, она мазнула взглядом по Миранде. И застыла. На ней были конверсы. Немного выцветшие, но все ещё красные, с пожелтевшими носами и стоптанными пятками, с разными шнурками: черный, фабричный — на левой ноге; и радужный, добытый в магазинчике «Всё по доллару» — на правой. Конверсы Вилл. Купленные на деньги, накопленные с летней подработки в Тако Белл. Захотелось прыгнуть на Миранду. Повалить на пол. Отобрать своё. Кулаки сжались сами собой. Пальцы без ногтей вдавились в ладонь, и их тут же будто прострелило током. «Не надо, — попыталась уговорить себя Вилл, — никакие кеды не стоят того, чтобы из-за них нажить себе ещё одного врага в этом грёбаном подземелье. Даже эти кеды». Дверь хлопнула. Замо́к щёлкнул, запираясь снаружи. Вилл опять осталась одна в каморке чуть больше гроба. С губ сорвался полу-задушенный смешок. Кажется, Седрик уже похоронил ее и раздал пожитки, разве что в землю не закопал. «О, не волнуйся, ещё закопает, — пообещал здравый смысл, — ты, главное, продолжай жевать сопли и ни в коем случае не думай о том, как смыться из этой дыры». Вилл потерла ладони друг о друга и поморщилась, когда боль снова заискрилась в трех лунках без ногтей. Сейчас ей как никогда нужны были силы Хранительницы. Ян Лин обещала: «Они проснутся, рано или поздно». Она говорила: «Порой требуется время, а иногда испуг, или встряска, или неожиданность, заставшая врасплох». Но у Вилл больше не было времени. И разве Седрик уже недостаточно сильно ее напугал? Чаном. Смертью Тарани. Сальными намеками. Клещами. Ножом. И болью. Болью. Болью. Разве этого недостаточно? Что ещё нужно, чтобы ее силы наконец пробудились?! И снова чёртов Седрик запел на ухо: «Знаешь, почему именно тебя выбрали в Хранительницы?» Отвали. «Потому что ты слабая». Нет. «Потому что ты никчемная». Нет! «Потому что в тебе нет ни капли дара к магии». Нет! Нет! Нет! Громыхнул замок. На пороге опять появилась Миранда, но на этот раз уже с жестяным подносом: миска супа и ломоть хлеба. — Ни за что не угадаешь, чье там мясо, — произнесла она, игриво подмигнув. Хугонга? Собаки? Паслинга? Человека? Вилл ничего не сказала вслух. Она ела так быстро, что прикусила язык, а затем ещё и пролила бульон на штаны, даже вкуса не успела почувствовать. Ей нужны были калории — и как можно больше. Чтобы пробудить магию. Чтобы вырваться из подземелий. Чтобы вернуть Сердце. Чтобы отыскать Тарани и того, кто заточен вместе с ней. (Калеб? Ирма? Корнелия? Хай Лин?) «Какой славный и продуманный до мелочей план, — опять рассмеялся в голове Седрик, — а если вдруг он совершенно случайно не сработает, тогда что? Будешь дожидаться фею-крестную с волшебной палочкой?» Да заткнись ты уже. Буду дожидаться Элион. Скоро она вернётся на Меридиан, вот увидишь. Без розовых очков, которые ты на нее так старательно надевал; без лапши, которую ты вешал ей на уши. Вернётся в зените своей силы. Прижмет твоего князя к ногтю и отправит вас обоих сначала под суд, а затем прямиком в темницу, где вы будете в обнимочку куковать до окончания веков. Да. Вот только я этого уже не застану. Я буду далеко. Очень-очень далеко. Буду сидеть с девчонками в кино, смотреть очередной боевик с Вэнсом Майклом Джастином, на который нас снова уломает пойти Корнелия. И мы будем хихикать над снятыми на хромакее монстрами, хрустеть попкорном, любоваться Вэнсом. Да. Так и будет. А про тебя и твоего принца мы напрочь забудем. Слышишь меня? Забудем так, будто агент Джей из «Людей в черном» щёлкнул перед всеми нами нейрализатором. Будто Златопуст Локонс наложил обливиэйт. Да. Забудем. И никогда больше не вспомним.

***

Едва переступив порог храма, Фобос невольно замер. Хотя обруч в руке — только-только зачарованный и оттого ещё теплый — грел пальцы, по спине все равно побежал холодок. В обители Лерин было тихо и сумрачно, ни души. Слышно, как мышь скребётся под лавкой. Когда он был здесь в прошлый раз? Кажется, еще при матери. В ее последний день. Щелкнул пальцами, зажигая свечи на алтаре. Свет озарил статую богини, высеченную из белого камня. Она нависала над Фобосом, следя за каждым шагом. Прямо как тогда, шестнадцать лет назад. Гроб Ее-Уже-Покойного-Величества поставили в ногах Лерин. Настоятельница храма читала нараспев панихиду, и ее голос эхом разносился между прихожанками. Они глядели на Фобоса заплаканными, красными глазами. Они шмыгали носами и сморкались в платки. Они смотрели на него, стоящего у гроба, и всё будто ждали, что он сейчас тоже разрыдается, упадет на колени перед дражайшей матушкой, положит голову на ее грудь; и что настоятельнице придется прервать чтения, подойти к нему, приобнять, и понимающе похлопать по плечу. Но глаза Фобоса были сухими до рези. Разве что голова болела из-за едкого запаха ладана, а толпа — черная, окуреная дымом кадил — размазалась, превратившись в безразмерного, многоглазого паука. Ладонь Седрика легла на грудь, придержала, и только тогда Фобос понял, что его повело. — Выйдем на воздух, мой принц? Фобос кивнул. И уже там, на крыльце, (вдали от огромного паука, который, казалось, вот-вот проглотит) спросил: — Она и правда умерла, да? Умерла ведь? И Седрик тогда кивнул: — Умерла. Что ещё он мог сказать? Сам ведь провел Фобоса в тайную лабораторию, где висели рядами коконы, внутри которых лежали существа, похожие на младенцев. Их лица были одинаковыми до жути. Но то были не астральные дубли и не Тени. И уж тем более они не были настоящими детьми. Фобос даже вскрыл одно из существ, чтобы убедиться. Эти «младенцы» были чем-то иным, более живучим, более стабильным. Как будто дражайшая матушка пыталась вырастить копию себя же самой. Но не успела. Фобос уничтожил каждый кокон и каждого фальшивого ребенка. Но если — пускай, хотя бы и гипотетически — одно из этих существ всё-таки уцелело? Была ли лаборатория в замке единственной? Могла ли дражайшая матушка припрятать несколько деток-суррогатов в разных уголках Меридиана? Или даже за его пределами? Могла ли, совершенно теоретически, какая-нибудь из этих копий оказаться на Земле? Шаги разнеслись по храму, гулким эхо: едва слышные, размеренные — Седрика; семенящие — недо-хранительницы. Фобос услышал, как она споткнулась, переступая порог, Седрик явно почти волочил строптивицу за собой. Когда он сдёрнул мешок с ее головы, девчонка зажмурилась и тут же отшатнулась. От света, полоснувшего по глазам? От грозно нависающей статуи Лерин? От самого Фобоса? Да. Определенно от него. Сдержать улыбку не получилось. Ее страх пьянил лучше самого крепкого вина и был слаще самого приторного меда. Она посмотрела на него исподлобья. Взгляд озлобленный, как у банши, пойманной в силки. Губы плотно сжаты в тонкую линию. Волосы все такие же растрепанные, буйные, точно зарево пожара. И вдруг Фобос понял, что уже видел ее такой. Прямо здесь, в этом храме, на этом самом месте. Видел же? Когда еще осваивал заклинание, позволяющее заглядывать в чужие воспоминания. Кажется, ему было тогда лет пятнадцать. Он попытался проникнуть в разум одной из придворных фрейлин. Та как раз задремала на веранде, ее разум быть податливым и рыхлым, как почва в саду после дождя. Фрейлина совсем не сопротивлялась, ее воспоминания поплыли к Фобосу сами, как рыбки в пруду, доверчивые и ещё не научившиеся бояться. Нужное воспоминание нашлось тогда быстро: свадьба пока ещё принцессы Вейры и ещё не принца-консорта Зейдана. — Это была катастрофа, — говорила одна придворная дама. — Чудо, что венчание вообще состоялось, — вторила ей другая. — Покойная королева Элизабет была так зла, что, казалось, весь храм вот-вот взлетит на воздух, — поддакивала третья. И чем больше сплетницы шептались, тем сильнее Фобосу не терпелось посмотреть на эту «катастрофу» своими глазами. Выбранная им фрейлина удачно стояла в первых рядах. С ее места было хорошо видно ещё совсем юного отца. Он будто тонул в воротнике камзола и, кажется, совсем забыл как моргать. Рядом — настоятельница храма в торжественно-белой рясе, больше похожей на торт в несколько ярусов. Из самого верхнего торчала раскрасневшаяся и покрытая бисеринками пота голова. Наклонившись к королеве Элизабет, голова бормотала: — Не волнуйтесь, Ваше Величество. Наверное, у девочки просто случилось несварение или разболелась голова от переживаний. Всё-таки такой важный день. Любая бы нервничала на ее месте. В ответ королева Элизабет (ещё не сморщенная, как чернослив, но уже в высоком парике, чтобы скрыть залысины) процедила сквозь зубы: — Если эта упрямица не явится через минуту, то я сама потащу ее к алтарю за шкирку. Но «упрямица» всё-таки явилась. Как только она переступила порог, ропот покатился по храму. Глянув тогда на мать, Фобос рассмеялся до слез. Какое же это было зрелище! Волосы едва прикрывали мочки ушей, совсем как у мальчишки, а вместо подвенечного платья (которое несомненно утверждалось самой королевой Элизабет) — ливрея и брюки пажа. Подбородок был гордо вздернут. Глаза сверкали злым весельем, будто крича королеве-матери: «Давай, выгони меня из храма. Скажи, что я позорю весь женский род, переодевшись в мужчину. Скажи, что Лерин не потерпит такого святотатства в своей обители. И отмени уже эту свадьбу.» Спустя столько лет, она снова стояла перед Фобосом: ещё пока нескладная, щуплая, с тем же пылающим костром на голове и пронзительным взглядом. Седрик не узнал ее, только потому, что запомнил уже в Венце Света, властную, могущественную. Королеву Меридиана. Почти Лерин. — Но ты ведь не всегда была такой, верно? Девчонка отпрянула на шаг. Ее взгляд замер на обруче в его руке. Ах, да. Пора уже переходить к делу. — Это, конечно не Венец Света, но, тоже полезная вещица. Обруч поплыл по воздуху к девчонке. — Стой где стоишь, — велел Фобос, и копия его своевольной матери тут же рванула к дверям. Седрик поймал ее за локоть. Вернул на место, не сделав и шага. Обруч плавно опустился ей на голову. Лоза, обвивающая его, зашуршала, вплетаясь стеблями в рыжие волосы, запутываясь в них. Девчонка вдруг дернулась, а затем тут же зажмурилась. Видимо, почувствовала волну чар, которые должны были окатить с макушки до пят. Может ещё решила, что Фобос приготовил для нее ту же участь, что и для Элион в день коронации. Трусиха. — Не трясись так. Я же сказал, это не Венец Света. — А затем бросил уже Седрику: — Можешь отпустить ее. Девчонка схватилась за голову, но, едва коснувшись обруча пальцами, тут же отдернула руки и зашипела сквозь зубы. — Да, лучше не трогай его, — посоветовал Фобос, — если не хочешь обжечься ещё сильнее. — Для чего это? — едва слышно спросила она. — Сейчас увидишь. — С этими словами Фобос шагнул к одной из фресок. На ней Лерин стояла под руку с пока ещё живым мужем в окружении подданных-землян. За их спинами сиял портал, а вокруг паслись дикие хугонги. За спиной послышались сбивчивые шаги. Чары потащили девчонку следом за Фобосом, как и должны были. Он обернулся: — Теперь понятно? — Вроде того. — Она скривилась, стоя настолько далеко, насколько позволял обруч. — Это выпендрежный магический поводок. — Следи за языком, стражница, — тут же бросил Седрик, уже очутившийся между ней и Фобосом. Как и давным-давно. Заслонил от дражайшей матушки, когда та, наступая, цедила сквозь зубы: «И с чего это вдруг, милый мой, всех кандидаток в твои невесты вдруг обсыпало гнойными прыщами?» Как и давным-давно. Отвлек ее пустой болтовней, в то время, как Фобос прятал в тайник заготовку под Печать. Как и давным-давно. Разбудил посреди ночи, а затем затащил в шкаф, умоляя просто довериться ему и ни в коем случае не показываться королеве, а затем… Нет. Нельзя. Не вспоминать. Сердце забилось как бешеное. Фобос почувствовал, что задыхается. Нет. Медленно вдохнув, он заставил себя сосредоточится на замёрзших пальцах. На потрескивании алтарных свечей. На хмурящемся Седрике, который, казалось, вот-вот спросит: «Вы в порядке, мой принц?» На терпком запахе мыла, которым была окутана копия… нет, пробная заготовка его дражайшей матушки: ещё пока не обтесанная, не обточенная, не доведенная до ума. Он мог бы сам обтесать ее. Он мог бы сам обточить ее. Не под мать, нет, сделать девчонку такой, какой ему самому будет угодно. Медленно выдохнув, Фобос понял, что снова стоит на твердых ногах. От одного его взгляда доблестная хранительница тут же вжала голову в плечи. Где-то внутри этой лохматой головы спали отголоски жизни Ее Величества королевы Вейры. Они только и ждали, пока их разбудят, Фобос был в этом уверен. Нужно лишь найти правильный стимул. Личные предметы матери не помогли, девчонка смогла вспомнить только лилию («Калеб наверняка рассказал ей из какого цветка был создан, мой принц, это совпадение смело можно не считать») и перчатки («она случайно угадала, мой принц, это исключительно статистическое попадание»). Нужно было что-то ещё. Что-то более интимное. Воспоминание, связанное с предательством. Потерей. Трагедией. И Фобос знал, где хранится самый настоящий слепок такого воспоминания. — Можешь идти, Седрик. Я сам позову тебя, когда закончу с ней. — Как пожелаете. Поклонившись, он уже было шагнул к дверям, но тут девчонка вдруг дернулась и схватила его за рукав. Шумно вдохнув, она будто собиралась что-то сказать, но так и застыла с открытым ртом, точно осеклась. Миг, и она снова дернулась — уже прочь, отняв пальцы от мантии Седрика. Тот глянул удивленно, а затем расплылся в улыбке. Щёлкнув ее по носу, он сказал: — Держи свой длинный язык в узде, дорогая, и тебе не о чем будет волноваться. Фобос закатил глаза. — Ты с ней и в подземельях также дурака валяешь? Неудивительно, что она до сих пор не отреклась. Нет, не хочу слушать твои оправдания. Иди уже. Иди. Развернувшись на каблуках, Фобос зашагал вдоль стены. Мимо поплыли фрески: Лерин оплакивала убитого мужа. Лерин, собрав земных подданных, клялась отомстить. Лерин замерла в прыжке над пастью огромного чудища. Лерин держала в руках сердце, сияющее ярче солнца. Лерин сама сияла ярче солнца, стоя посреди леса. Фобос замер. На последней фреске тут и там между деревьями мелькали полуразрушенные дома. Их крыши пробивали стволы, а через окна к небу тянулись ветви. По земле ковром стелились лютики, одуванчики, ландыши; между ними едва проглядывала брусчатка. Стены святилища — какому богу в нем поклонялись голготы Фобос так и не вспомнил — были увиты терновником. Да. Она. Та самая. В этой части храма даже воздух казался более плотным, будто наэлектризованным, как перед грозой. Фреска дышала чарами. Когда-то Фобосу пришлось часами разглядывать один мазок за другим, чтобы понять как именно мать смогла вдохнуть в них жизнь. Подпись вдоль нижнего края гласила: «Возмездие Лерин». Ширк-ширк, ширк-ширк. Туфли девчонки едва отрывались от пола, но обруч все равно подтащил ее к фреске. — Внутри кто-то заточен, да? — Верно. Кто? Она нахмурилась. Как будто он потребовал решения стратегической задачки. Как будто ответ не лежал на поверхности. — Может быть тот, кто нарисовал эту картину? Фобос даже не сразу сообразил, как она вообще смогла выдумать такую чушь. Только уколов девчонку слабеньким разрядом (чтобы впредь не болтала глупостей), понял: ей пришел на ум бездарь Ван-Даль. — Ещё версии будут? Она замотала головой. Опять упрямица, не хочет шевелить мозгами. Фобос стиснул зубы. Глянул на Лерин, которая, будто тоже глянула в ответ. Холодно. Словно уже осуждала за что-то. Как же он не хотел этого делать, но девчонка не оставляла ему выбора. — Придется подстегнуть твою память посильнее, — с этими словами он шагнул к «Возмездию Лерин», позволяя фреске утянуть и себя, и строптивую копию матери в масляное, вязкое нутро.