32.

Лика зацепила резинкой тонкий конец косички — и с чувством близким к отвращению уставилась на себя в зеркало. Волосы были слишком короткими, чтобы две косы, лежащие на плечах, выглядели нормально — и хоть синяк на скуле левая более-менее прикрывала, Вишнёва обернулась к Кисе с видом абсолютно обречённым: — Я похожа на спаниеля, — выдохнула она, садясь на край кровати. — Это просто пиздец какой-то. — Если я начну шутить, что я тогда зоофил, ты меня ёбнешь? — усмехнулся Киса, откинув телефон, в котором листал ленту до этого. Вишнёва слабо усмехнулась, но глаза не подняла, словно на полном серьёзе рассматривая пол. — Иди ко мне, — позвал Кислов, потянувшись к девушке. Та, не сопротивляясь, двинулась навстречу, позволяя Кисе притянуть её к себе и обнять. Утренние лучи солнца падали на лицо Лики, заставив её зажмуриться и спрятать лицо у его шеи — но Киса мягко отстранил девушку от себя, стягивая с её волос резинки. Вишня не спрашивала, зачем, просто наблюдая за его действиями — Ваня перекинул все волосы на левую сторону, мягко прочесав пальцами пряди. Проведя по шее, вызвав мурашки у Лики и собирая выбившиеся тонкие локоны, Киса стал заплетать тёмные волосы в одну косу. Лика не отрывала глаз от его сосредоточенного лица — когда он закончил, зацепив кончик косы резинкой, встретился взглядом с её. — Так хорошо, — кивнув на заплетённые волосы, прикрывшие скулу, тихо сказал Ваня. — Всё не так херово, как тебе кажется. — Когда на одну сторону, больше заметно, что скула опухшая… — грустно отозвалась Вишня, но попыток хотя бы посмотреть в зеркало не делала, взяв Кису за руку и сплетая пальцы, на что он сразу их легонько сжал. — Ты давно на ебучки прохожих смотрела? У некоторых такие перекошенные, будто их инсульт трахнул, и ничё, — возмущённо ответил Киса, кладя руку на здоровую скулу девушки и заставляя её смотреть в глаза. — Уже не видно почти, Лик. Под тоналкой твоей тем более. Всё заживёт скоро, котёночек. Но ты и сейчас у меня самая красивая, поняла? — улыбнулся уголком губ Ваня, потеревшись кончиком носа о её нос. — Поняла, — выдохнула Лика, прикрыв глаза и копируя его полу-улыбку. — Вернее, спорить у меня сейчас сил нет. Отвезёшь меня в больницу? — не дав времени возразить, спросила она. — Отвезу, конечно. Только после неё — к себе домой даже не суёшься одна. Пойдём вместе, — в очередной раз за утро повторил Киса, осторожно обнимая Вишнёву и удобнее усаживая её на своих коленях. — Я и сама боюсь находиться с ним наедине, — отозвалась Лика, обняв парня крепче. Посидев так ещё немного, пара тихо вышла из квартиры — Антон, вернувшийся утром с ночной смены до их пробуждения, спал в другой комнате, а Ларисы ещё не было. У больницы, поцеловав девушку на прощание, Ваня не уезжал, пока та не скрылась за зданием. Лишь после этого он в очередной раз попробовал дозвониться Зуеву — гудки шли, но трубку он так и не взял. Развернувшись у ворот больницы, Киса на максимально допустимой скорости поехал к базе — в Коктебеле всё и так находилось в шаговой доступности, а с машиной, возвращать которую деду с его же разрешения он пока не планировал, путь занял меньше десяти минут. В ангаре Гены не было, как и следов его пребывания — несмотря на то, что дверь оказалась открытой. Киса обошёл и территорию парка, периодически зовя друга; и, вернувшись к ангару всё-таки смирился с тем, что на базе никого нет. Вытащив ключи из-под крыши, которые, к счастью, лежали на своём месте, Ваня закрыл дверь. Ничего, кроме как поехать в деревню домой к Зуеву, не оставалось. Всю дорогу Киса чувствовал себя полнейшим мудаком. Не потому даже, что только сейчас начал искать Гену и искренне надеялся, что тот не окочурился; а оттого, что на своём месте он не единожды заставлял оказаться мать и ещё чаще — Вишню. Так же пропадал, не отвечал на звонки, а при встрече, когда объявлялся — как в тот вечер, когда испуганная Лика прибежала к нему в бар, — орал и психовал. Сейчас от себя было почти физически мерзко; и, сворачивая по трассе к посёлку, Киса осознал, насколько за этот год — вернее, его прошедшую половину, — всё изменилось. Затормозив у дома Зуева, Ваня открыл незапертую калитку, почти бегом преодолев огород. Когда они с Мелом приезжали помогать Гене с уборкой, все сорняки на грядках выдрали; а сейчас тот зарос ими так густо, что отличить его от заброшенного было невозможно. Ваня несильно толкнул дверь дома — просто наугад; но дверь поддалась даже без усилий. — Гендос, ты тут? — с холодящей тревогой внутри окликнул Киса, заглядывая в дом, словно боясь войти. Несмотря на жару на улице, в доме было сыро и прохладно. Постояв на пороге ещё пару секунд, Киса, не разуваясь, прошёл к кухне, где у печки заметил топор — взял тот и сжал в руке, потому что причина пропажи Гены была неизвестна, но из вариантов можно было составлять топ: от самых страшных к страшным чуть менее. Осторожно наступая на скрипящие доски, Ваня двинулся по коридору, оглядывая комнаты. Дом и внутри выглядел как заброшенный — разбросанные вещи и пыль, уже собирающаяся в комья по углам, витала и в косых солнечных лучах, падающих из так и не застеклённого кухонного окна. Киса машинально отскочил к стене, когда возле ноги пробежала мышь, и, заматерившись под нос, пошёл к спальням. В комнате Гены беспорядок царил куда сильнее, чем на кухне — первым, что бросилось в глаза, была брошенная на столе пластиковая карта и мятая пятидесятирублёвая купюра. Внутри неприятно кольнуло, заставляя отвести взгляд — но теперь тот цеплялся за брошенные на пол бутылки воды и водки, и Киса спешно покинул спальню, идя к последней двери — комнате Гениного отца. Дверь была прикрыта, но не плотно — осторожно толкнув ту и сжав топор сильнее, Киса застыл на пороге и выдохнул. На кровати отца, свернувшись в клубок, лежал Зуев — присмотревшись, Кислов убедился, что тот дышит. Кинув топор на пол, Киса подошёл к кровати и потряс Гену за плечо, стараясь не морщиться от запаха пота и химического перегара. — Гендос?.. Гендосина, бля, просыпайся. Ты живой вообще? Тот промычал что-то в ответ, повернувшись, и Кисе захотелось провалиться сквозь этот гниющий пол. На лице Зуева блестели мокрые дорожки от слёз. — Ты нахер припёрся? — хрипло и медленно бросил тот, снова уткнувшись в подушку. Шевелился он мучительно, словно после хорошей драки, и Киса спешно убрал руку, неловко застыв у кровати. — В смысле — нахер? Ты вторые сутки игноришь — я вон когда сюда зашёл, вообще с топором ходил, только пальто, блять, не хватает! Думал, тебя тут уже пытают, за эту суку рыжую… — эмоционально начал Киса, но Гена рявкнул так громко и неожиданно, что он резко замолчал: — Заткнись, сука! — Зуев явно хотел сказать ещё что-то, но голос сорвался. Закрыв лицо подушкой, он глухо разрыдался, и Киса видел, как дрожали его руки. — Гендос, блять, воды попей, — схватив стоящую на тумбочке бутылку с остатками воды, Киса сунул её всхлипывающему парню. По вене на шее Киса видел, тахикардия каких масштабов накрыла Зуева на отходах; спрашивать у того, сколько мефедрона — если не коктейля с чем-то ещё, — он принял, было глупо. И так далеко не здоровый цвет его лица приобрёл заметные серые оттенки, а когда Гена поднял глаза, на секунду встретившись взглядом с Кисловым, по спине Вани пробежал холодок оттого, насколько широкими были зрачки — почти полностью закрывали собой бледную радужку. Говорить теперь Киса боялся — ляпнув про пытки, потому что действительно накрутил себя по пути сюда, он и не подумал, что Гену так размажет, и чувствовал себя идиотом и мудаком одновременно. Ведь проецировал Зуев эти мысли на своего отца, который именно так и умер. — Не смог я, блять, не смог её грохнуть! — допив воду и откинув пустую бутылку на пол, продолжал рыдать Гена. — И жить так дальше, сука, не могу, и в петлю страшно, Кисуль, — состояние перешло в истерику, и Гена, пошатнувшись, сел. Киса молча сел на край кровати, неловко хлопнув Зуева по плечу: — Гендос, давай в наркологичку тебя сдадим — там так себе помощь, конечно, но всё равно какая-никакая, м? — Киса говорил медленно, проверяя реакцию на эту тему — и, вопреки его ожиданиям, Гена просто всхлипывал дальше, уткнувшись лицом в согнутые колени. Не получив агрессивной реакции, как на предыдущие слова, Ваня продолжил: — Хочешь, батю попрошу с тобой побазарить? Без вот этих мозгоправных речей, а нормально, как просто живой чел, как мужик с мужиком? На несколько мучительно долгих минут повисла тишина, и потом Гена всё же заговорил, подняв покрасневшее от слёз лицо: — Я сдохнуть хочу, Кис, а не лечиться и разговаривать. Я тебе это говорю не чтобы ты меня жалел и со мной нянчился. Я только с тобой и могу по-чесноку, понимаешь? — Кислов кивнул, а Гена прервался, потерев лицо руками, но продолжил: — Как ты там базарил про Хенкина?.. Сгнил на корню, во. Вот это и я тоже. Не вытащить меня уже, Кисуль, всё. Смотри и запоминай, в каком я говне, чтобы не повторить. И уезжай отсюда нахуй. — А ты?.. — хрипло тихо спросил Киса, следя за каплей холодного пота, катившейся по Гененому лбу. — Как… — Кисуля, я тебе никогда, нахуй, не прощу, если ты щас скорую вызовешь. Не хочу я так дальше, понимаешь? Я тебя всегда понимал, даже когда ты хуйню творил. И ты меня пойми один раз. Коротко, но ярко — я ж уже говорил тебе. Напомни, чьи слова, а? — попытался улыбнуться Гена, но потрескавшиеся губы изогнулись только в подобии улыбки, обнажая пожелтевшие зубы. — Мои, Гендос, — на выдохе произнёс Киса, хотя воздуха уже и так катастрофически не хватало. Грудь сдавило так сильно, что вдыхать было почти невозможно, а ком в горле напоминал, что Киса и сам еле сдерживал слёзы. — Только я ж… блять, я себя имел в виду. А не что вот так буду смотреть, как… сука, ты же мне реально как брат старший. Гена молчал, а потом просто притянул Кислова к себе и обнял. От неожиданности тот замер, но тоже обнял друга в ответ — вся сцена была странной настолько, что напряжение висело в воздухе; но разорвал объятия первым всё-таки Гена. — Ты обо мне не думай, — трясущимися руками Гена потянулся к тумбочке и взял сигареты. — У тебя Вишня есть, вся жизнь ещё впереди — долгая, счастливая, как в песне. Не проеби её только, Кисуль. За себя и за меня тоже немножко, лады? — снова усмехнулся Зуев, ощущая, что с каждой минутой молчать становится всё труднее: он твёрдо решил не говорить Кисе, что не тронул Вику он именно из-за него, но сдерживаться было почти физически больно. Гена слишком хорошо знал, каково жить с чувством вины и бесконечно прокручивать варианты событий, поведи он себя иначе; и вываливать такой же груз на Кису, пусть даже с высокой вероятностью, что это последний честный разговор с кем-либо, он себе не позволит. Кислов кивнул, на миг зажмурившись и отвернувшись к окну. — Иди, Кис. До того, как ты уедешь с Вишней, не откинусь, не боись. Двое похорон разом — дохуя даже для неё, — пробормотал Гена, тыкая окурком в пепельницу, поданную Ваней. — Сегодня на базе все собираемся, — помолчав, отозвался Киса. — Я на машине. Могу докинуть, потом назад тебя привезу. Вишня про тебя спрашивает — вы сколько уже не виделись?.. — неуверенно предложил он. — Ну ты глянь на меня, а? — разбито и безэмоционально ответил Зуев. — Скажи ей, что я работаю. И что со мной всё норм. — Может, тебе реально денег оставить? Или купить чё-то сгонять?.. — потупив глаза, продолжал Ваня — и готов был на что угодно спорить, что даже с Вишней не чувствовал себя таким беспомощным и ненужным. — Денег наркоману? Не смеши, Кисуль. Есть у меня всё. Коров вон соседских встречаю за еду. Сараи чищу. Не сдохну, короче, раньше времени. Ещё увидимся. — Понял, — кивнул Кислов. — Пиши, звони, если чё. И ты… блять, хоть смайлик присылай иногда какой. Типа что жив. — Договор, — прохрипел Гена. Киса хлопнул его по плечу и поднялся, медленно зашагав к выходу. — Купи Вишне гематоген. Скажи, что от меня. — Чё? Нахера ей гематоген? — растерянно спросил Ваня, обернувшись. — Шутили с ней на днях. Она знает, короче, просто купи, — снова ложась в кровать, раздражённо ответил Гена. — Ладно, — кивнул Киса, снова пойдя к выходу. — С зайчиком на упаковке, — вслед ему хрипло добавил Гена. Киса вышел из дома, остановившись на крыльце и на пару секунд закрыв глаза рукой. Страх, боль и злость смешивались в единое целое — и это месиво захлёстывало так, что зубы непроизвольно сжались, почти до скрипа, а под корень обрезанные ногти свободной руки впились в ладонь. Всё не должно быть так. Сев в машину, Киса просто уставился в приборную панель, не понимая, как переварить увиденное и, того хуже, услышанное. И как прекратить думать о том, что на месте Гены вполне мог оказаться он сам. Руки мелко дрожали, ком в горле никуда не делся, а внутри был такой леденящий ужас, что прогревшийся на солнце душный салон машины казался холодильником. Сейчас Ваня как никогда завидовал Меленину, который всю свою боль мог превращать в стишки — второсортные или нет, даже неважно; главное, что в какую-то физическую форму. А его собственная безысходность нагнаивалась на воспалённом мозге блядским нарывом — и терпеть уже невозможно, и вскрыть слишком страшно. Жизнь в этом чёртовом городке не наладится никогда, и с каждым днём это становилось только яснее. Хотелось сгрести в охапку Вишнёву, не дожидаясь смерти её матери, и просто уехать. Киса никогда не считал, что побег — хороший метод решения проблем; но это утверждение впервые дало трещину в обычной уличной драке, когда на него одного него кинулось пятеро. И теперь, без флёра юношеского максимализма, Киса осознавал, что сбежать — иногда единственное здравое решение. Телефон завибрировал — Лика, словно чувствуя ход его угнетающих мыслей, спрашивала, где он, и просила забрать её из больницы, как только он освободится. Быстро напечатав ей, что скоро будет, Киса завёл мотор, выворачивая на просёлочную дорогу. Оставаться одному дальше было бы просто невыносимо, и Ваня, хоть и чувствовал себя эгоистом, радовался, что в больнице сегодня Вишнёва не задержалась надолго. Забежав в первую попавшуюся на пути аптеку, Киса купил два гематогена и, вскоре подъехав к больнице, написал Лике, что ждёт её. Взгляд сам полз к ярко-жёлтым упаковкам, откуда издевательски улыбался мультяшный заяц. Сердце ныло так сильно, что Кисе хотелось выть в голос. Лика вышла из больницы, обогнула двор и ускорила шаг, когда заметила за зданием белую «Волгу» — Киса открыл дверь пассажирского места, и девушка сразу юркнула внутрь. — Тебе Гендос передал, — кивнув на гематоген, оповестил Ваня. Растерянный взгляд Вишни предвещал тонну вопросов, и Киса тихо вздохнул, чувствуя, как сердце снова болезненно сжимается. — Ты с ним виделся?.. — взяв одну упаковку в руки, негромко начала девушка и тут же добавила: — Как он? — В деревню к нему смотался, он же трубки не берёт, — нехотя ответил Ваня, понимая, что придётся врать: — Не знаю, котёнок. Говорит, что норм, но я вижу, что торчит сильнее. — Он словно совсем чужой в последнее время, — отведя взгляд в окно и помолчав, ответила Лика. — Иногда всплывают какие-то моменты из прошлого, будто всё как раньше, но потом… эту разницу видно слишком сильно. Я понимаю — у него серьёзная зависимость, все дела, но… я скучаю. Знаю, что не могу помочь, а всё равно… — Лик, я щас сопли распущу, реально, — прервал Киса, тоже смотря в окно. — Я знаю, чё ты чувствуешь. Потому что сам ощущаю, сука, один в один то же самое. Я предлагал ему в наркологичку поехать. Но мы же все, блять, понимаем, что ему уже не поможешь. Вишня кивнула, неуверенно взяв Кису за руку и сжав его пальцы — давний способ поддержать, известный им обоим. С облегчением прикрыв глаза, когда Ваня сжал её пальцы в ответ, девушка лбом прислонилась к его плечу, уткнувшись носом в ткань футболки, привычно пахнувшую им. — Пообещай, что… не отвернёшься от меня, если я тебе скажу кое-чё, — хрипло и явно через огромные усилия после затянувшейся паузы попросил Ваня. Лика резко отпрянула, встречаясь глазами: — Кис, — еле проговорила она. — Блять, только не снова с Шакирой… — Ты чё, котёнок, — выдохнул тот, притянув её к себе на колени. — Какой нахуй Шакира, я же сказал, что всё с этим. Просто пообещай… пожалуйста, — сжав Лику в объятиях, в шею тихо сказал Киса. — Как я могу после всего от тебя отвернуться, дурак? — гладя по волосам, дрогнувшим голосом прошептала Вишня, хоть Киса и слышал, как бешено забилось её сердце. — Обещаю, Вань. — На той тусовке, в доме этом мажорском… Ты решила, что я приходил туда потрахаться, а я зассал сказать правду. Стыдно было, что ты вся такая красивая, злая… а я как обычно. Был мудак, им и остался, — Вишнёва отпрянула, непонимающе смотря в лицо Вани. Тот, не в силах смотреть на неё и уставившись в окно, продолжил: — Я там с барыгой встречался. Вернее, должен был встретиться. Потом увидел тебя с этим ушлёпком, и у меня всё из башки вылетело, даже колёса. Но если бы ты не потащила меня в ванну… я хуй знает, Лик. Наверно, купил бы и сорвался. — Вань… — мягко позвала Вишня, кладя руку на его скулу и поворачивая лицо, заставляя встретиться глазами. — Прекрати сравнивать себя с другими. С отцом, и с Геной — тем более. Их ошибки не равно твои ошибки, когда ты это осознаешь? — Пока осознал только, что себя даже я сам нихуя не понимаю, а ты… — Киса накрыл её руку своей. — Блять, мало того, что ваще в башке моей копаешься, так ещё и мысли… структурируешь, или как это назвать? — Люблю, — уголком губ улыбнулась Лика. — Вот как это назвать. — Спасибо, Лик, — хрипло и серьёзно настолько, что у Вишни побежали мурашки, ответил Ваня. — Что в тот вечер не дала мне снова в это говно скатиться. Пускай даже неосознанно. — Ты бы и без меня не закинулся, — уверенно отозвалась девушка. — Может и купил бы, но не закинулся. Просто не хочешь поверить, что ты куда лучше, чем думаешь. Чем все вокруг думают. — А ты? Думаешь иначе? — вопрос сорвался с языка раньше, чем Киса успел осознать. — Я на этот счёт вообще не думаю — я знаю, Вань. — Лика наклонилась, осторожно из-за болящего лица касаясь губами его губ. Оторвавшись от поцелуя, Ваня спросил: — Так чё за гематоген-то? — Переписывались недавно. Я спрашивала, как дела, — вмиг помрачнев снова, вздохнула Вишня. — Поговорили немного и что-то вспомнили, как у меня в десятом классе кровь из носа пошла, помнишь? Меня ещё домой отпустили, а отец сказал, что приехать за мной не сможет, и ты Гене позвонил, чтобы он меня довёз. Он мне тогда гематоген купил в аптеке у дома — типа, железо восстанавливать. И вот сейчас, — в глазах стояли слёзы. — Сказал, что здоровье надо поддерживать. Киса кивнул, а в голове пронеслась мысль, что на гематоген на витринах аптеки он теперь смотреть просто не сможет. Когда через четверть часа пара поднялась к квартире Вишнёвых, Лика нервно одёрнула края шорт, застыв на площадке у двери и звеня ключами в руке. — Ты чё, коть? — непонимающе спросил Ваня. — Он должен быть на работе, но я боюсь, что он дома… — закусила губу Лика. — Я же с тобой. Мы твои вещи заберём самые нужные, глянем, как у кошки дела, и съебёмся. Ничё этот хуйло не сделает, — успокаивающе обнял девушку Киса, мягко взяв из её руки ключи. Он открыл дверь, пока Лика бормотала что-то про доказательства и включила видеозапись на сжатом в руке телефоне; но квартира встретила идеальной тишиной. Пока пара разулась, из комнаты вышла Снежинка, и Лика сразу поймала кошку на руки, обнимая. — Хочешь, прям щас её спиздим? — подойдя ближе и погладив ластившуюся кошку между ушей, предложил Ваня. — Нет, — замотала головой Вишня. — Он сейчас за любой повод зацепится, а кошка — веский. Когда я официально буду съезжать… — голос дрогнул от осознания, при каких обстоятельствах это случится. — Тогда уже и заберём. Киса кивнул, пройдя на кухню и с отвращением смотря на грязную посуду в раковине — особенно на кружку с ещё не обсохшим дном в остатках кофе и следами красной помады на ободке. Вода и корм в миске у кошки, впрочем, явно были свежими — и Кислов хотел оповестить об этом девушку, но замолчал, вслушавшись в её тихий голос и слова, адресованные кошке: — Маме совсем плохо. Скоро нас с тобой с этим домом ничего не будет связывать. Потерпи немножко, ладно? Мы с Ваней что-нибудь придумаем. Тут тебя не оставим. Киса готов был поспорить, что о еде для кошки думал не Вишнёв, а его любовница — но то, с каким смирением говорила сейчас Лика, вышибло все мысли. Он, вроде как, именно этого и добивался — чтобы она приняла этот факт неизбежной обречённости. А слышать её в любимом голосе всё равно оказался не готов. Киса как никогда осознал, что его клоунская маска, по мнению большинства с ним давно сросшаяся, оказалась вещью самой бесполезной. Потому что больше не помогала ни ему самому, уже не рисуя мнимую уверенность в себе, ни самому близкому человеку. Осознать, что в настоящей любви не нужно строить из себя другого человека, пока получалось не до конца — но с ощутимыми сдвигами. Вдвоём они довольно быстро скидали в рюкзак Вишни немного одежды и всю косметику девушки; и, покинув квартиру и уехав со двора, сидели в машине. — Мел говорит, что щас пойдёт на базу, — прочитав сообщения в телефоне, оповестил Ваня. — Ты не передумала зависнуть там? — Нет, конечно, — отозвалась Лика без особых эмоций. — Поехали тогда сразу. Хоть немного отвлекусь. — Чё, кстати, мама не заметила синяк? — Киса сомневался в её реакции, но всё же решился спросить. — Нет. Она уже в целом, как оказалось, очень плохо видит. Медсестра сказала, что это потому, что, скорее всего, метастазы пошли даже в мозг, — в голос Вишни вернулась та же пустота, и Ваня потупил взгляд под ноги, но девушка продолжила: — Давай не об этом, пожалуйста. Можешь ответить честно, раз сегодня уже была рубрика откровений? — Лика попыталась улыбнуться, но и этот жест, и веселье в голосе показались бы наигранными кому угодно, не говоря о Ване, знавшем её слишком хорошо. — Я тебе всегда честно отвечаю, Лик, — с еле слышимым негодованием отозвался Киса. — Это ведь ты тогда всё же заставил Локона написать мне и заказать статью? После того, как мы поговорили на базе. — Бля, котёнок, — Киса сложил такое страдальческое лицо, что Вишнёва невольно хихикнула. — Я чё угодно ожидал, но не этого. Я, сука, кто ж ещё. — Признаваться не хотелось, хоть это и было очевидно. — Но врал, что не ты, — закатила глаза она. — А говоришь, что всегда честен. — Так это щас, — недовольно растянул слова Ваня. — Тогда врал, лишь бы не позориться окончательно, не отрицаю. Вишнёва засмеялась, и Киса почувствовал толику облегчения; а когда они, оставив машину неподалёку, пришли в ангар, где уже сидел Меленин с ящиком ягодного пива, позволил себе расслабиться окончательно. Разговоры из простых будничных с каждой выпитой бутылкой пива приобретали всё более философские мотивы. Киса в основном слушал Вишню и Мела, лёжа головой на коленях девушки и потягивая напиток, который изначально назвал бурдой — страсть друзей к таким вкусовым изыскам он не разделял и был бы куда больше рад пиву обычному; но быстро забыл об этой детали, растворяясь в до боли родной атмосфере. Опьянение окутало сознание лёгкой дымкой, и Киса заставил себя вслушаться в монолог Егора: — Я всё это к тому, что я не виню Анжелу. Это же мой недостаток: у меня будто оголённые нервы без кожи, понимаете? Люди умеют жить проще. Поругались — помирились и забыли, потеряли — пережили и пошли дальше. А я запоминаю даже не так события, как свои чувства и ощущения. Как пах воздух в тот вечер, как свет падал, на каком слове внутри что-то сломалось. И потом рандомные вещи мне об этом напоминают, я кручу всё в голове, проживая снова и снова. И мне внутри себя становится тесно. — Хуже, когда внутри пусто, Мел, — помолчав, отозвалась Лика. — Когда ничего не трогает, а головой ты понимаешь, что трогать должно. Чувствуешь себя пустой оболочкой. Ощущать много куда лучше, чем не ощущать ничего. А середины у творческих людей не бывает. — Во, Меланхолик, я тоже говорю — перебрать всегда лучше, чем недобрать, — вставил Киса, помаячив бутылкой. — Мы когда с Ваней расстались, мне сначала было просто больно, аж дышать тяжело. А потом стало так пусто, когда я уже в Краснодар уехала, что я поняла: боль лучше, чем пустота. Что угодно лучше, чем пустота. Киса поднялся, притягивая Лика к себе и обнимая, успокаивающе гладя по спине. Внутри всё сжалось, стоило подумать, что он ощущал тогда ровно то же самое, что и она — и слишком долго убеждал себя в обратном. Меленин затих, уставившись в одну точку — явно загрузился. — Чувствительность — не слабость, Мел. Скорее сила, хоть иногда с ней и тяжело. А ты из всех, кого я знаю, самый чувствительный — и это просто офигеть, как круто. Потому что ты никогда не пройдёшь мимо чужой боли. А на таких людях держится наш ёбаный мир, — усмехнулась девушка. — Надо свои яркие черты превращать в козырь, понимаешь? Даже если они кажутся отрицательными. — И проще относиться к своим проёбам. Иначе новых понаделаешь и не заметишь. Было и было, чё теперь, — перебирая пряди Вишни, чтобы занять руки, вставил Ваня, сам удивляясь, как легко мысли превратились в слова и сорвались с языка. — За новую философию, — подняв бутылку, после паузы торжественно произнёс Мел. — За принятие себя такими, какие мы есть — и за стремление стать лучше. Я дышу — и, значит, люблю! Я люблю — и, значит, живу! — Охуенный тост, — закивал Киса, протянув свою бутылку и чокнувшись с бутылкой друга. — Хорошо бухать с поэтом, хули, — заржал он. — Чьи слова последние? — улыбнулась Вишня, тоже звякнув своей бутылкой о две других. — Высоцкого. Он ещё говорил: «Вырасти сильным, умным и добрым». Подходит под то, что ты сказала, — улыбнулся Мел, и все трое отпили из бутылок. Вечер в такой компании оказался последним за это лето, хоть никто из троих так и не думал.