Часть 1 "Поезд"

Суровая мартовская ночь. Холодок как из сердцевины января, безжалостный, аж скулы сводит, если не обмотаться шарфом по самые глаза. Увы, кадетам до этого было мало дела, окна в каждом купе на распашку открыли. «Проветривание» — задорно, с пьяной улыбкой объяснялся один из военных. Машинист же качал головой, судорожно сводя брови и оправдывал этот поступок отсутствием мозгов. Сами же кадеты видели в этой настежь открытой форточке одно спасение. Глупые дети, могли подумать о них дамочки в с этих синих формах, нагло закатывая глаза. До них, видно, слабо доходило что в купе сейчас звонко прикрикивают далеко не дети, и уж тем более далеко не глупые. Странно, что до этих дамочек не дошла информация кого и куда они везут. Странно, что мутная зеленая форма в мешках пассажиров не смутили их разум. Если задуматься хотя бы на чуть дольше чем пара минут, можно задаться вопрос, а не глупые ли эти самые дамочки, но кадетам все равно на них, а значит они не стоят и этих пары минут. Казалось, этот поезд трясло от радостных выкрикиваний. Гордый заявления, тосты, тусклые лампы. Удивительно как поезд еще не полыхает. Столь мощный перегар давным-давно уже должен был подцепить огонь свечи из лампы и с таким же успехом поднять транспорт с рельс. Кадеты выглядели слишком счастливыми как для тех, кто едет на фронт к новому начальнику. Почти что уже на поле боя. Да какое почти, до почти там рукой подать, они одной ногой в могиле, они это знают, и наверное именно по этой причине перегар стоит настолько удушливый. Суровый ботинок грозно гопает на дрожащий от всего происходящего купейный столик. Харизма этой особы сверкала не только из-за ее необычных белых волос, но еще и от факта, что среди военного отряда затесалась девушка. Не врач или кто-то еще, а именно кадет, который сейчас беспринципно дергает ремень на грудной клетке, что держит гитару и подымает чуть ли не к самому потолку стеклянную рюмку, полную крепкого пойла. Сказать что от этой девушки у отряда захватывало дух, ничего не сказать, но та особо никогда и не обращала внимание как именно на нее смотрят ее же товарищи. Ее красные щеки, казалось, становились еще краснее, а в голубо-серых глазах играл огонь, да настолько отчаянный и воинственный, что передавался каждому из присутствующих со скоростью звука. Тост за тостом, она толкает речи, подымающие вой этих глупых детей. Парни машут кулаками, брызгая слюной, подбрасывают рюмки к верху и торжественно бьются сервизом, не замечая что во время такого действия половина содержимого выливается на пол. Ричард ненавидит Римму в такие моменты. Кадет чокается со всеми, лежа прижатым на верхней койке от усталости и своего рода отчаянья, и выпивает крепкую дрянь не подымая головы. Не сказать, что речи альбиноски его не впечатляют, Римме стоит отдать должное, ее образ капитана их своеобразной команды воодушевлял его. Ричард еще со дня их знакомства подметил, что эта девушка будет воодушевлять всех на своем пути, чего стоит только ее мотивация, то, что она едет в одном поезде с парнями на военную территорию. Этот огонь в глазах, уверенность, азарт. Моральные ценности и любовь к ответственности. Вспыльчивая до жути, одно неверное высказывание и гитара, неизвестно откуда взявшаяся в этом поезде, конечно же тут же оказавшаяся в руках Риммы, вот-вот ударится о другого кадета. Вероятно, Ричард находится на верхней койке не только потому что на самом деле не любит шум, но еще и из-за опаски оказаться у альбиноски под горячим кулаком. В тесноте да не в обиде, но то, что сейчас вся рота находилась именно в их купе, напрягала кадета как никогда, пускай он и был в стельку пьяным. Их на самом деле не так уж и много, и то, что они оказались в военном поезде и уже едут на военную территорию не самые утешающие удачные новости. Им всем всего по двадцать пять, может двадцать шесть. Кто-то не так давно просто свалил из армии, жил своей жизнью, припеваючи, и вот, всего ничего, начинается война с соседней страной и их уже забирают обратно, будто на скамью запасных. С кем-то из них именно так и было. Оставили семью, друзей, любовь, да все осталось там, а они едут сражаться за жизни тех, кого любят. Ричард не ожидал, что встретится вновь с теми людьми, с которыми когда-то прожил в армии целый год. Не смотря на то, что у них было много времени, Ричард соврет, что знает каждого наизусть, что ж, он говорит за себя. Так было именно с ним, и Ричард слабо понимает, почему все эти кадеты так легко идут на поводу пламенных речей. Римма делает это превосходно, улыбается во все тридцать два зуба, показывает непристойные знаки, грубо посылает тех, кто не в настроении, даже ему досталось от этот бабы, чтоб ее. Вызывает улыбку. Очередное ее «Ричиии» и кадет на верхней койке дергается как ошпаренный из-за того что рука альбиноски схватила его за ногу, близко к паху. Сдуревшая девка. Не успел Ричард и возразить, спиртное выливается на его брюки близко с тому, где Римма ухватилась. — Не ссы, Ричард, мы же восьмая рота! Тут же поддразнивает один из кадетов и все купе заливается смехом. Ричард злится и у него точно дергается глаз. Он оттягивает ткань своих брюк у кармана и понимает что они теперь ужасно несут не самой дорогой и качественной выпивкой. Ну что же, Римма сама виновата. Кадет снимает мокрые брюки и пока несносная бабища с кем-то вновь начинает воинственную тираду о их назначении и славе, что они привезут обратно в родной дом, Ричард делает из брюк хлыст и бьет альбиноску прямо по лицу. Та замирает на доли секунд, штаны Ричарда покорно обратно возвращаются на койку. В купе мгновенно возникает гробовая тишина. Секунда. Вторая. Вся рота давай заливается громкий хохотом, что аж сгибались пополам, кто-то похлопал Римма по плечу, кто-то присвистнул, а Римма стояла в шоке, глядя, а Ричарда как на предателя всей их страны. Ее лицо скривилось с жуткую ухмылку, зрачки стали меньше, она снимает рубашку, оставаясь в одной майке, скручивает ее и выливает на рубашку содержимое очередной стопки. Рота, понимая к чему это идет, подключается к военному настрою и после того, как Римма полноценно залазит на бедный и несчастный трясущийся купейный столик, какой-то слабоумный выкидывает «ЗА РОДИНУ!» и начинается побоище разными атрибутами одежды. Сказать, что это то, чего хотел Ричард, ничего не сказать, одиннадцать человек налетает друг на друга в тесном купе поезда, если это не адские мучения, то Ричард боится представить, что такое Ад. Тем не менее, Ричард любит драки и раз уж он первый начал, огонь азарта вспыхнул и в нем тоже. Из мешком с постельным бельем начали строится укрытия, мокрая одежда хлыстала подобно звукам выстрелов. Кого-то укусили за руку, кого-то за ногу, кому-то зарядили в яйца, кому-то в морду. Во такая она, восьмая команда. Обычно ротой называют свору человек, огромную команду там от восемнадцати до почти двухстах юных и крепких бойцов. Но город, с которого эти кадеты, не так велик, как другие. На войне все средства хороши и кто ж знал, что силы другой страны настолько велики, что нужны все, кто не плохо справляется со снаряжением, не плохо стреляет, в принципе был хорош на практике. Римма ждала этого дня, наверное, всю свою и жизнь и мало кто знает от нее других амбиций, кроме как тех, что привели ее сюда. Девушка пошла добровольно на контракт, не хотела уходить по окончанию стажировки и ждала когда ее вызовут как маленький ребенок ждет подарков под елкой на кануне нового года. Рота не понимала ее. Никто не понимал ее, даже Ричард, не смотря на то, что добросовестно мог назвать ее не просто товарищем, а другом. Ричард даже толком не знает о ее прошлом, она редко рассказывает чем жила до того, как попала в армию. Он не знал, что она умеет играть на гитаре, да столько песен. Когда только успела научится? Ричард ничего не знает о ее семье, не знает были ли у нее друзья да и как у нее с обычным обучением. Она девушка, девушкам мало чего приходится ловить в это время, но с ее-то нравом, Ричарду было бы интересно послушать. Но душа и тело этой альбиноски в армии и, кажется, ее больше ничего не интересует. А причина у этого, кажется была простой. Хочет защищать всех, кто ей дорог. А вот кто ей дорог, никто и не знает. Многие из роты сдулись на обучении. Командиры относятся серьезно к подготовке и сортируют кадетов как сортируют продукты в холодильнике. Самые спелые, новые, наведу, красуются, бери не могу, а те, кто не способен, стоят позади их никто не трогает до последнего. Могут выкинуть как мусор. Сложно представить каждого присутствующего как отважного вояку, способного отдать сердце на поле боя. Каждый хочет вернутся. Победить. Сложно смотреть на эти дурные красные и свирепые физиономии и понимать, что они лучшие. Рота состоит от восемнадцати, до двухста человек, а их всего одиннадцать. Это так мало. Кажется, они едут в самое сердце войны, к лучшим Генералам, под их ответственность для каких-то специальных операций. Командир садил их в поезд, отдавая честь, чего никогда до этого не делал и кадеты были удивлены. Знали бы они, что это значит, к чему им готовится, только Римме удосужились рассказать хоть что-то, но и она молчит, не рассказывает все и сразу и качественно подбирает слова. Ее успехи в тренировках были и намного выше остальных, наверное по этому командир отдавал ей честь отдельно, лично. Он отдавала честь с не меньшим уважением, кажется, она тогда пустила слезу. Что это значило рота так и не поняла, но по каким-то причинам товарищи обрадовались, услышав как Римма гордо произносит «Мы вас не подведет!». Они волновались. Все, поголовно. Но парни не умели высказывать свои волнения. А раз среди них девушка, которая держится сильнее парней, им есть на кого ровняться. Им есть из-за кого держатся в тонусе и не давать задних. Наверное именно по этому они идут у нее на поводу и лишаются последних моральных ценностей в этом быстром поезде, который несет их в коробку шрёдингера. Выживут они, не выживут, а кто их знает, но они уверены, что справятся. что бы не случилось, они друг за друга и справятся со всем, что принесет им судьба.

«Мы выживем, чтобы нам того не стоило! И мы вернемся, и увидим радостные лица тех, кого любим! Обнимем их, и сотрем слезы с их глаза, сказав, что мы дома!»

Римме ничего не мешало даже посреди этой драки умудрится выкрикнуть что-то многозначительное и трогательное. И на нее отвлеклись, подымая вверх кулаки с разными ошметками пропитанной в алкоголе одежды. Ее глаза слезились и если бы Римма моргнула, то заплакала бы, но она держится. Краснее от того, что отнимает дыхание, грозно улыбается, переглядывается с улыбающимся Ричардом, который вытирал глаза. Римма замечает, как глаза вытирает каждый, но все отворачиваются, не хотя показывать это. Будто стыдятся, но все равно плачут. Они все боятся. Но все улыбаются. Римма разливает последнюю партию и все пытаются так друг с другом поделится, чтобы хватило на одиннадцать человек. Альбиноска проводит пальцем по гитаре, стоящей за столиком, вешает на нее свою мокрую кофту и падает на нижнюю койку, не опуская рюмки. «За любимых.» Римма говорит уже спокойным голосом, будто глядя внутрь содержимого стекляшки. Она не смотрит на других, позволяя другим не смотреть на нее и друг на друга.

«ЗА ЛЮБИМЫХ.»

Повторяет рота одноголосно, грубо, четко, как колокольчик. Все опрокидывают стопки, жмут друг другу руки, начинают почти шепотом извинятся за то, что могли друг другу сильно врезать. Улыбаются и уже скрывают слезы не из-за неловкости, а из-за того что не хочется плакать. Не хочется реветь и пускать сопли, думая о близких, о тех, кто будет их ждать, кто их любит. Они не хотели бы, чтобы кадеты ревели как маленькие дети. Их капитан не хотел бы, чтоб они пускали нюни. Наверное, он бы прописал Римме хорошенький подзатыльник за такой розовый и слюнявый тост, а Римма из-за такой мысли усмехается, радуясь, что командира нету рядом. Этот розовый тост был необходим каждому. Римма любит свою команду и ее совесть не очерняется, называя команду своей. Она дольше всех знала командира, она были ближе всех к командиру, и это она выбирала из всей роты этих одиннадцать человек, пускай никто и не должен этого знать… Она смотрит на каждого с теплотой и сочувствием. Выбор дался тяжеловато, ей пришлось выбирать лучший, пускай лучших она оставила бы там, на базе, ни за что не подписывая этот контракт на неизвестность. Римма сочувствует семьям, которые отдали своих сыновей, сочувствует этим сыновьям, что пришлось уехать из дома и быть тут, в этом поезде, который суровой мартовской ночью везет их на поле боя. Сочувствует, но только отводит взгляд и улыбается, веря, что они вернутся живыми. Они лучшие. Она их выбрала. А новый Генерал должна оценить ее выбор. — Все, девочки, на расход, уже четвертый час пошел. — Римма встает с койки и похлопывает дважды в ладоши, после чего придерживает кого-то за плечо, чтобы ровно стоять. — Мы не должны разочаровать нового Генерала. Иначе нас всех нагнут, а я не думаю что вы хотели бы лишится девственности таким образом. Кто-то недовольно возмущается, кто-то посмеивается. Среди ее товарищей был еще один, который Римме знатно так запомнился, крупный такой, Фредерик. Фред потрепал ее по голове, шутливо назвав командиром, что, к слову, было для Риммы очень щедрым комплиментов. Медленно, но верно все тухли на глазах. Не в смысле, тухнул настрой или сами люди, просто запал огня, заставляющий орать и мается дурья наконец-то решил отпустить буйные головы и дать всем немного успокоится. Римма наблюдала за тем, как лица становятся глаже, а эмоции мягче. Слова тише, тон легче. Кадеты дышали свободнее, чарки каждый забирал свою, забирали свою одежду, желали доброй ночи. Римма в последний раз прошлась мимо каждого купе, проверяя, все ли свалились на свои койки, не играет ли кто-то без нее в карты или чего подобного, но каждый был на своем месте. Кто смотрел в окно, что в потолок, а кто уже отключился из-за обилия алкоголя в крови. Римма не главная, но кто-то должен это делать. Она заглядывает к машинисту, желая доброй ночи и благодаря за терпение. Передает этим тетушкам спасибо за молчание, не смотря на то, Что за ее спиной ее осуждающе осматривают. Девушка хрустит шее и позвонками спины, прежде чем открывает дверь своего купе и залазит на вторую верхнюю койку. Ей это дается с трудом, она и сама почувствовала облегчение и легкость, все-таки буйная компания наконец-то разошлась, рано или поздно это должно было закончится, и вот сейчас наконец-то она ощущает, как каждая клеточка ее тела расслабляется и теряет силы. На свою койку Римма падает убиенно, словно ее избили, переживали и выплюнули на спальное место. Оба кадета на нижних койках уже спали. Не спал только Ричард. Точнее, он делал вид, что спал, но на деле всячески пытался уснуть. Лежал лицом к стенке, скрутился под одеялом. Римма слабо усмехнулась. Развалилась она на спине, смотрела то в окно, то на потолок. Ночь была светлой. Луна и звезды. Поля и бескрайни вид из окна придавали свою атмосферу. Ради всего общего блага лампа со свечей находилась на ее койке, куда никто, кроме самой Риммы, не имел право залезть. Альбиноска умиротворенно вздыхает, заводит руки под затылок, мечтательно смотрит в потолок, слабо улыбаясь и прокручивая перед глазами все, что произошло сегодня. Подъем, пробежку, зарядку, резкое собрание командира. Не скрыть, Римма была той, кто слышал новость уже во второй раз, но удивление она состроила такое, будто слышит впервые и разделяла угнетение вместе с ротой. Верно, врать некрасиво, но Римма не из тех, кто собирается принимать факт важности. Она не главная. И не ответственная за них. Она такой же бестолковый кадет как и все остальные. Просто так сходятся обстоятельства. Она не хочет, чтобы рота считала ее главной. Не дай бог эти шуточки и их уверенность пропадет. Римме хочется, чтобы с ней общались наравне и спрашивали, с какого черта она их проверяет, не охренела ли она, а потом ввязываться в игривые драки с товарищами. Ох, как же она любит драться. От таких мыслей ухмылка становится чуть шире. — Чего ты лыбишься, чокнутая? Римма даже не заметила как Ричард развернулся и уже смотрел на нее. Изогнул бровь, подпер рукой голову. — Мечтаю о том, как вас нагнет Генерал. — фыркает альбиноска и тут же слабо посмеивается. Сказано это было с явным пошлым намеком. А о Генерале, к слову, говорил капитан много. С таким уважением и страхом, будто человек этот сделал что-то очень великое. Ну и конечно же звучало это как угроза, ведь если человек великий на войне, то вероятно и строгий. Все Генералы строгие. От этого у Риммы к этому неизвестному появлялось слишком много восхищения. Римма всегда восхищается людьми, которые добились уважения. — Ты отвратительна. — Ричард делает слащавый тон, подымая брови. Подонок посмеивается, пока Римма фыркает и усмехается. — Да брось, оргия не такое уж и плохое мероприятие. — воодушевленно и с намеком кидает альбиноска, глядя Ричарду будто в самую душу и видя, как тот смущается. — Ты ведь понимаешь, что на всю роту только одна девушка и это ты? — Ричард пытается не выглядеть растерянным, но, кажется, Римму его слова не поразили. — Голубая оргия. — Фу, какая мерзость, Римма! — Ричард недовольно вопит и сжимает губы, отворачивается к стенке, пока альбиноска от души смеется. Девушка складывает ногу на ногу, задувает свечку и обратно падает на подушку. Тяжело вздыхает и радуется тому, что уже прошла половина ночи. Она слишком нервно трусится в предвкушении, надежда на то, что она правда уснет, велика, особенно учитывая то, что она пьяная. И все же как же ей охота поскорее глянуть в лицо их новому Генералу. Не то, чтобы Римма правда гонялась за статными и устрашающими мужчинами, нет, на деле она не из таких, восхищение штука странная. Бегает она за ними как за кумирами. Хочет стать такой же. Точнее, хочет добиться уважения. Рота это одно, пока ее не повысят до капитана, она ни за что не назовет себя главной и будет дурачится до последнего как наивное дитя. Ей нравится быть наивным ребенком. Но амбиции есть амбиции, она жуть как хочет завоевать уважение и руководить всем, что происходит. Мечтать не вредно. Встреча с Генералом много чего для нее стоит. Надежда завоевать уважение Генерала, как она завоевала уважение их командира. Как же ее переполняет гордость за то, что о планах рассказали именно ей. Может быть, она не хочет управлять всем в открытую, но из-под полья, самое то. Прям как сейчас. Быть ответственной за всю команду, пока команда об этом не догадывается. Она проснется всех раньше и проконтролирует их сборы, хотя ее никто не попросит. Она выведет из из поезда и первая пожмет руку человеку, который посадит из на военную машину и привезет в лагерь. Она будет контролировать построение палаток в лагере. И с нетерпением будет ждать зова на построение, чтобы встретится лицом к лицу с новым Генералом, который глянет на нее как на ничто, что зажжет в ее глазах новую мотивацию стараться сильнее чем прежде. — Спокойной ночи. — вновь из раздумий вытягивает голос Ричарда. — Да, спокойной ночи. — тихо отзывается Римма и поворачивается лицом к стенке.