Часть 2 "капитан Окох"

Окох был мужчиной уже пожилого возраста, и если бы не его подноготная, бывшего полковника выкинули бы из армейской свинарни пинком под зад. Выглядел такой жест, с одной стороны, будто старую и преданную собаку аккуратно намеками провожали за забор, а на деле Окоха будто бы уже выкидывали в открытый мир без нужных знаний. Ведь он совершенно не помнил как жить обычной жизнью. Со времён первой войны, казалось, Окох ничем другим не жил. В свое время несносного, боязливого и ужасно кричащего парня клеймили в бумагах штампом «годен» и тот не имея выбора оказался за стенами армейской территории. Окох боялся бойни как огня, боялся, что стоит закончится его призыву, как начнется война и его безоговорочно выпрут на поле боя. Да и уверен он тогда был, что пристрелят его будь только повод. Вояка из него никакой, Окох никогда не был очень хорошего телосложения, к физическим нагрузкам не возникало энтузиазма, людей он побаивался, а если какой-то штык окажется выше на две головы что в росте, что в плечах, так Оках готов был притвориться мертвым, как мелкая зверушка. Лишь бы не тронули, не оставили болючий синяк или не дай бог оставили перелом. Окох был той еще неженкой и вспоминает об этом с красными от стыда лицом. При первом построении его капитан решил уделить рядовому особо внимание из-за его неуверенного взгляда. Первый день оказался катастрофой, Окоха унизил капитан, к нему придрались парни из его же роты, пинали и дразнили, а летал по спальному корпусу как резиновый мячик. Скакал издавая забавные звуки. Да, первый день был ужасен. Лег на кровать и тут же тихо ойкнул от болит. Синяки были не большими, сняв кофту, Окох скорее выглядел как мухомор, весь в маленьких синих пятнышка. Задели гордость, которой было не так и много, задели душу, которой было обидно. Девушка его часто повторяла, что он слишком ранимый. И Окох это знал, хотя, признаться, гордился этим. Девушки любили ранимых и романтичных, хотя все говорили, что дамы бегали слетая с катушек за силачами с горой мышц, которые не побоятся ввязаться в драку и скрутить кому-то шею. С девушками у него все было гладко, всегда знал о чем с ними поговорить, как заставить тех улыбнуться, какие тем нравятся слова. Так он ее и заполучил, Дину, его сокровище, о котором рядовой думал, пока засыпал. Кто-кто, а она точно любила эту его ранимость. Другие, на деле, были не важны. Жаль, рота не оценила его чуткости. Даже не дала попытаться. Деваться было некуда. Он возненавидел армию в первый день, возненавидел капитана и роту, спальный корпус и стадион. Думал об этом и засыпал, слушая, как кадеты друг с другом тихо перешептываются, знакомятся, пускай разговаривать было и запрещено. Сколько бы времени не прошло, Окох никогда не забудет, как он впервые дал отпор и сильно избил рядового, задиравшего его уже несколько месяцев. Бывает, в тихом омуте и правда звери водятся, ранимого мальчишку было не узнать, он впервые вытянулся, нагрубил, и смачно въехал по лицу кадета кулаком, после чего началась равная драка, из которой оба вышли проигравшими. Капитан прибежал на шум и остановил драку. Оба были обязаны всю ночь драить сортир зубной щёткой. Кажется, того подонка звали Кервином, точно и не припомнит. Но никогда не забудет с каким взглядом Кев смотрел на него, когда те драили вонючую плитку на карачках. Окох не знает и по сей день, что случилось, что переключилось в голове. Злобно косясь на своего обидчика, в один момент кадет улыбнулся и плюнул прямо под руку Кервину, сказав, что тот упустил пятнышко. В ту ночь произошла еще одна драка, которую предотвратил дозорный. Пришлось долго кается, чтоб капитан не узнал об этом инциденте. Так, их бы наказали еще строже. Драили сортир они молча. До самого утра, пока не услышали крик капитана на подъем. С тех самых пор парень осмелел и это обижало его обидчиков. Более игрушек ни у кого не было, люди были жестоки и несносны, дабы избавится от нервов, парням нужно было что-то попинать. Все же понимают, крик капитана, первые выстрелы, выматывающие упражнения, боль по всему телу, это невыносимый стресс. Звание, доставшееся Окоху, было почти что самым важным. «Роль груши не достается слабакам, » — так поддразнивали обидчики кадета, а тот, в свою очередь, показывал им средний палец и спокойно делал свою работу. Окох стал грубее, резче. Может, в нем просто взорвалось терпение. Он все еще по ночам превращался в слезливого парня и мог нечаянно разревется в подушку, думая о Дине, о том, как скучает по ней, как надеется на ее письмо, и в тоже время днем он смотрел на своих товаризей как на мусор, не боялся поднять кулак и время от времени ставил вредные подножки, лишь бы порадовать свою гордыню. Друзей с роты у него было не много. Может человека два, но и то, он не помнит ни их имен, ни разговоров. Не знает Окох как так жизнь завертелась. Помнит письмо Дины, в котором она написала, что беременна. Шел месяц пятый, почти пол года с момента, как он ушел. Были все основания опуститься на колени и глянуть в пустоту, подумав, что мечта его жизни нашла себе другого хлюпика, разлюбила его, бросила, предала. Выхватив письмо, Кервин прочел его вслух перед всей ротой, смеясь как конь. А Окох долго терпеть не стал, зарядил тому по яйцам грубым башмаком, забрал письмо, и наорал: «Не видишь, петух, черным по белому написано, Это НАШ малыш!» Рота подняла вверх кулаки, заорала от ликований, Кева даже попытаться дать сдачи не пустили. Ну и было все равно, это не имело смысла. Времена были такие. Грустно было одно, Окох не увидел бы рождение сына или дочери. А имя придется согласовывать с его любимой через письма, а не глядя в ее круглые и заплаканные от счастья глаза. У него родилась дочь. С яркими голубыми глазками. Как у мамы. Окох был горд. Вернулся от армии счастливее некуда, мчался домой на ватных ногах лишь бы увидеть скорее лицо его любимой и маленькой девчушки. Что за времена. Спустя долгие годы опять началась война. Ему было сорок восемь, дочке уже восемнадцать. Он помнил как сжимал бумажку в своей руке с болью и что-то тогда вновь изменилось. Дина рыдала дочери в плечо, пока та смотрела на отца своими яркими голубыми глазами с надеждой. Его девочка была очень воинственной, Окох не знает в кого такая. Женственная, самоуверенная, гордая, важная, леди будто бы знатных кровей, как же он ей гордился, как же не хотел уходить и одновременно внутри запылал такой огонь. Жгучая ненависть к тем, кто все это начал. Окоха воротило лишь от одной мысли, что их город может быть в опасности. Что эти голубые глаза могу нечаянно оказаться за решеткой, покраснеть и рыдать, да так, что аж задыхаются. Дочку он поцеловал в лоб, сказав, что гордится ею. Кивнул, чтоб та приглядывала за мамой. А жену свою он крепко обнял и поцеловал так, как целуются буйные подростки, от чего даже дочке стало не по себе и она отвернулась, прикрывая красные щеки. На войне было страшно. А стало еще страшнее, когда они начали проигрывать. Они теряли людей, а Окох все больше и больше уходил в работу. Он не любил тех, с кем был спиной к спине, ненавидел людей вообще, но чем больше видел смертей, тем сильнее разжигался огонь внутри, тем больше он старался отдать всего себя полю боя. Оках поскакал по званиям, был везде и всюду, помогал чем только мог. Не успел одуматься, как к нему уже обратились как к майору. чем он такое заслужил, не помнит. Хотел бы, но это имело так мало значения. Окох стал грубым и невнимательным. Он смело кидался наражен и никого не слушал. Убивал и убивал. Когда солдаты вешали нос, подымал на них голос и этим же подымал дух, находя те самые слезливые и ранимые слова. Делился огнем. А потом ему пришло письмо. Дочери уже двадцать один. Беременна. А называемые зять должен день на день присоединится к ним в лагере. Кто бы мог подумать, что встретит он подонка на поле боя. Смотри, приглядывать еще нужно. Его звали Хоу Рейвен. Парню было тогда двадцать три года. Погиб. Окох сидел за бутылкой и пил при своих соратниках, не делясь спиртным, будто это было лишь его спасение. Эгоизм захлестнул с головой, он не видел как убили этого парня, орал на армейских собак как не орал никогда. Принижал, ущемлял, избивал, и было все равно что свои… Внучка осталась без отца. Дочь без любимого человека. Хоу тоже был сопляком, напоминающим его в молодости. Боязливым и ранимым. О его смерти Окоху придется сказать дочери лично, когда тот вернется с войны. Да и, если вернется. Так больно ему не было никогда. Отчаянье хваталось за оружие агрессивнее прежнего. Окох пугал своих людей такой отстраненностью о человечности и мужчина не сильно хочет об этом вспоминать. То, сколько человек умерло от его рук, не стоит знать никому. Война уже тогда превратила из него мрачное подобие человека. Страх и отчаянье. Голод. Звук выстрелов. Взгляд, в котором люди уже видели свою смерть. Война закончилась, когда внучке уже было три. Дочка встретила отца новостью, что мама улыбается на небесах. Со слезами отец оповестил дочку, что вернулся один. Они пили тогда вместе, пока маленькая девочка с голубыми глазами спала в кроватке. Сейчас Оках качает головой и тяжело затягивает дым сигары, откидываясь на кресле в собственном кабинете. Только что будто бы вся жизнь пронеслась перед глазами. Окох выдыхает дым, что растворяется в тусклом кабинете. Запах остается и висит еще пару секунд, пока старый ветеран не привыкает и перестает его чувствовать. Подымая голову, глядя на потолок, Окох добавляет к своим мыслям, что совершенно не помнит как его подняли до полковника. За что, почему. Помнит, как его приглашали на награждение, вешали на его форме значки, те самые, что сейчас висели в его кабинете с остальными фотографиями. Люди, с которыми он бился бок обок все еще были ему никем, хотя года сделали свое, мужчина все-таки привязался к этому свинарнику. Старшина сменилось и среди нее затесались его знакомые, с которыми он воевал. Так бы хотелось плюнуть кому-то из них в лицо, да не было на это сил. Война изменила его и это уже точно. Грубый старик, умеющий кричать и жаловаться, привередливый и до ужаса противный, все также ставит кадетам вредные подножки просто потому что захотелось. Он давно не улыбался, да и Окох себя возненавидит, позволив улыбнутся после смерти любимых. Он думает о дочери. О внучке. О их голубых глазах. И о том, как давно их не видел. Ветеран войны вернулся домой и какое-то время жил среди обычных людей. Ходит в магазин, устроился на работу с бумагами. Правда не думалось ему тогда, что это похоже на жизнь. Так он и вернулся. Вернулся в ту самую армейскую яму, вернулся в свинарник, видя как юнцы бегают по стадионам, отжимаются, приседают, лишь побаиваясь, что война начнется снова. Оках оправился от одних бумаг и вернулся к другим бумагам. Ездил врем от времени из города в город, часто сидел на заседаниях, слушал разговоры на счет того, что делают их враги. Работа была. За нее платили. Хорошо платили. Деньги он отдавал дочери и внучке. Время от времени приезжал тогда их увидеть. А потом как-то его коллега попросил подменить его в роли капитана. Приглядеть за одной ротой, уж больно ему срочно нужно было увидится с женой. Романтика эта, фыркнул Окох, и как только такого молодого да на роль капитана поставили. Поворчал и согласился присмотреть за мелкой рыбешкой. Он даже подготовился. Расчесался, встряхнул свою униформу, встал пораньше, когда нужно было будить несносных кадетов. Залетел как буря в спальный корпус, заорал что есть мочи, что связки в глотке аж загудели и давай наблюдать, как испуганная шпана падает с коек, резво вскакивает и отдает честь, прикрикивая «Сэр!». Юнцы были забавными. Такие все разные, при этом у всех одно и тоже выражение лица. Добряки, видно. Окох помнит этот взгляд, часто смотрел в зеркало. Он так громко говорил, что кадеты жмурились, глядя на него с опаской. Весь день он провел с парнями, ведя какую-то там свою линию обучения. Слал к черту он программу, придуманную одним из придурков старшины. Окох был на войне и знает что будет интересно послушать кадетам. И что именно нужно тренировать, чтоб не ссать в штанишки при первом выстреле из автомата. Никто не должен повторять его ошибок. И об этом, конечно же, никто не должен знать. Лица кадетов заставили вновь почувствовать себя живым. его слушали увлеченно, встревоженно, аккуратно задавали вопросы. Молодцы, хорошо держатся, думал Окох. Он мог бы улыбнутся, но много чести, всего-то из-за кадетов. В конце дня, когда близился отбой, Один из рядовых поднял руку и попросил что-то сказать. Остальные уставились на него, округлив глаза, затихли в ожидании. А этот, буйный, смазливый блондинчик, карие глаза хмурые, глубокие, нрав что нужно у парня, но лицо, ух, Окох бы назвал петушком, да грубить так парню не хотелось. Кто бы мог подумать, что армейская шавка так смутит ветерана войны. Тогда что-то и поменялось в который раз. Его поблагодарили за прекрасные лекции и по сути за весь день. Рота солидарно закивала и попросилась добавить пару слов. Парни все были искренними и смазливыми что на лица, что, видно, на язык. «Вы нажрались сахарной ваты?» Спросил Окох с такой ядовитой язвой в голосе, будто бы его сейчас стошнило бы. Но рота только тихо захихикала. Они пожелали ему доброй ночи и стоило моргнуть, каждый оказался в своей койке. Полковник почесал затылок, хмуро осмотрел корпус, всю роту, что-то себе буркнул под нос, тихо поблагодарил за такие слова, чтоб никто не слышал, и чуть громче пожелал доброй ночи в ответ. Просить начальство понизить его в звании, чтоб тренировать кадетов, до такого нужно додуматься. Возраст давал свое, Оках знал, что его итак рано или поздно выставили бы за дверцу, сказав, что полковник Кернис может выдыхать спокойно и быть в отставке. но он не умел уже жить по другому. Да и не хотел. Наверное именно по этому он сидит сейчас в своем кресле и перебирает бумаги добровольцев в армейскую свинарню. Смотрит на бумажки так, будто заранее принижает каждого, чье имя написано чернилом. Два года он тренировал роты по призыву, повстречал много разных парней, слишком разных, но ни за что не пожалел. А тут, что-то стало ему интересно, и капитан решил попробовать потренировать добровольцем. Нужно быть отбитым, считал Окох, чтоб добровольно пойти в армию. Осуждал таких он слабо, наверное, много силы воли и уверенности. Наверное. А может и правда слишком много слабоумия. Что же поделать. Окох тушит сигару о пепельницу, наливает себе крепкое спиртное в стакан. Он знает, что так нельзя, но кто его осудит. Не могут они его убрать, слишком уважают. Да и выставить на самом деле не смогли бы, он уверен. Откладывая очередную бумажку в сторону, капитан приближает листок ближе к лампе. Освещала она не очень, но грех жаловаться. Читает имя, фамилию. Покусывает край карандаша, чешет им ухо, думая, стоит ли имя и фамилия этого кадета его блокнота. Блокнот был его особенной интригующей игрой о которой, конечно же, тоже никто не знает и узнать не должен. Он делал так уже дважды и это показалось старику забавным. Чем бог не шутит, развлечения у каждого разные. Читая имена, Окох оценивал звучание и совместимость с фамилией. Кевин Роул звучало гордо. Фамилия дерзкая, наглая, в то время-ка имя Кевин мягкое и у Окоха в голове тут где образ как ребенок прячется под юбку мамочки. Скривившись, старик фыркает и откладывает бумагу в сторону, запомнив о существовании этого парня и смотрит дальше. Немного щурится, морщины стягиваются, Окох опять кусает карандаш, после чего меняется в лице. Амат Алигьери. Какое чудное имя. Еще и фамилия. Прям как у итальянского поэта. Старик вытягивается, перечитывает, пытается выговорить имя вслух. Пожав плечами, карандаш тянется к блокноту и имя записывается на бумажке. Смысл этого блокнота был прост. Амат, имя кажется ему уверенным. Твердым. Окох ставит что этот мальчишка будет преследовать какую то свою самоотверженную цель. Может, ему даже понравится в армии. Если мысль Окоха оправдается, он позволит себе мысленно усмехнутся. Если нет, ну, дети есть дети. Люди интересные существа, эта игра создана просто чтоб существовать. Так было интереснее. Представлять каким человек окажется по имени, а потому смотреть какой он на самом деле. Пережив две роты, пережив два года с кучей сорванцов возрастом от двадцати до двадцати семи, эта игра принесла ему много удовольствия. Имена порой многое говорят за их носителей. Также Окох радовался своему предчувствию. Оно его не обманывало и ему это нравилось. Откладывает бумагу. Берет следующую. Подносит к свету. И тут же записывает имя в блокнот. Глаза округлились так, как не округлялись еще никогда, Окох перечитывает и перечитывает в шоке глядя на то, что видит. А не врет ли ему зрение? Может опечатка в окончаниях? Да нет, все написано от руки, вряд ли бы так ошиблись. Римма Конеро. Девушка. Покачав головой, Окох тихо прыскает в нервном смешке, откидывается на спинку дивана и рассматривает бумагу не так, как обычно. Смотрит рост и описание. Еще и альбиноска. Девушка. В армии. Альбиноска. Да как же ее вообще пустили-то. Еще и девушку. В такое время девушкам сложно попасть хоть куда либо, а об армии стоит вообще молчать. Неужели девушку пустят на фронт? На военную территорию? Они же хрупкие, как хрустальный сервиз, это непозволительно. Это немыслимо. Глупый ребенок. Загрызут бедную, ни с чем не справится. Парни дурные, этим безмозглым шавкам голову снесет при виде девушки. Совратит небось. А если руки начнут распускать? Изнасилуют еще. На нее надавят, она разобьется, и уедет домой, клеить себя изолентой. И, вероятно такие мысли очевидны и правдивы, когда думается о появлении девушки среди мужского состава. Это слишком глупо. Беспечно. Девушкам вообще не место на поле боя. Так думаю все. Кроме самой Риммы. В это же время девушка лежала в спальном корпусе, на верхней койке. Положила руки за голову и смотрела в потолок. Сердце бешено колотилось от предвкушения, не смотря на то, что в глазах своих товарищей она видела, как те повесились. Интересно, зачем идти добровольно, если так недоволен. Ради денег? Глупо. Попав на территорию, она была уверена, что разучилась дышать. Сердце отбивалось в ушах, грудная клетка горела, ладони потели, а взгляд не знал на что и смотреть. Кажется, она готова была взорвать от волнения. Особо пугать своих товарищей альбиноске не хотелось, особа пускай и громкая, но кричала обыденно только ее душа, пока лицо оставалось спокойным. Она видела на нее поглядывают, слышала, о чем шепчут. Признаться, если бы не терпение, кулак миловидной особы давным-давно проехался бы по чьему-то лицу, но ей не хотелось неприятностей в первый же день. Лежала и ждала первого построения. Вечер не задался, но и сегодня толком никто не знакомился. Не все потеряно. Римма человек-зажигалка. Душа компании. Она это знает. не грешит этим пользоваться. Еще успеет показать и свой нрав и свое дружелюбие. Лежала на койке и считала звезды.