Сон в безвременьи

Иногда казалось, что Рури просто часто простужается, а не болеет постоянно. Ей становилось хуже зимой, когда шел дождь или были перебои с мясом. Словом, ее состояние было отражением того, что происходит с природой и деревней, на самых ранних порах показывало, что что-то пойдет не так. У ухудшений всегда была причина, и уж окружающие были готовы позаботиться о том, чтобы день и ночь жрица ни в чем не нуждалась. И сейчас, сидя рядом с отрубившимся Сенку, Хром ума не мог приложить, почему такое случилось. Отстой какой-то — смотреть на Сенку, того самого чужака, уверенного и непоколебимого, пока он все меньше и меньше остается похож на то впечатление Хрома, не на пример для подражания, но на путь к развитию, способ наконец поучаствовать в чем-то настолько захватывающем, что даже представить весь масштаб было сложно. С жаром они справляться умеют, но все равно на душе как-то облачно и прояснений не видать. Кохаку вышла за водой, стопудово всего-ничего с того момента прошло, но Хром будто бы сидит наедине со спящим другом уже вечность. Сенку напряжен, нахмурившись вжимает руку в грудь, так еще и лежит к собирателю спиной, так что приходится слегка привставать, чтобы оценить ситуацию. А она не меняется, даже будто бы ухудшается — главный научник стал дышать прерывисто, время от времени бормотал несуразицу во сне, иногда так и вообще замахивался на что-то, чего Хром не видел. — Кошмар снится? — сострадательно спрашивает он, делает паузу, словно ждет ответа, прежде чем продолжить все с той же ноткой грусти в голосе: — Неприятно, наверное. Так что давай поскорее приходи в себя. Мы без тебя тут не справимся. Хотя ты это и сам знаешь. Хром чешет затылок, пытаясь придумать, что еще сказать. Он понятия не имеет, помогает ли такое, но сам бы не хотел на месте Сенку быть совсем один. И все же что-то не дает Хрому говорить спокойно, он наблюдает за главным научником и не знает, как вырвать его из этой бездны. Хватит ли просто разобраться с симптомами? Сенку вернется после этого? Ничего настолько серьезного ведь не могло случиться, да, правда. — Ты меня слышишь, — «надеюсь» осталось несказанным. — так что просто вернись, пожалуйста. Хром не хотел унывать, плохо чувствовать себя тоже, но ведь не останется выбора, если Сенку так и не посмотрит ему в глаза по-прежнему, никогда больше не похвалит за находчивость или дельную мысль, а на душе будет лежать тяжкий груз невыполненной задачи. — Я продолжу, если с тобой что-то случится, можешь даже не просить, — обнадеживал собиратель, в который раз за прошедшие недели мысленно воспроизводя процесс создания сульфан… лекарства для Рури. — Но ты не для того сюда пришел. Тебе еще нельзя сдаваться. Мысли в голове путаются, спотыкаются на ровном месте, прежде чем он успеет что-то сказать. — Когда проснешься… — Хром уже почти придумал что-то, от чего никто не откажется, но пришла Кохаку с кувшином в руках. — Как он? — быстро спрашивает она, опускаясь рядом на одно колено и доставая у себя из-за спины заранее приготовленный кусочек ткани. Девушка действует без промедлений, не хочет тянуть с решением проблемы, тянувшейся уже полдня. — К вечеру температура всегда поднимается, но я не могу сказать, насколько он плох, — Хром не решается пока стянуть одеяло, пускай и понимает, что сделать это рано или поздно придется, поэтому неловко смотрит на зеленые пряди, приклеенные потом ко лбу. — Не просыпался еще. Кохаку встревоженно взглянула на заболевшего и не удержалась — Хром заметил, как ее губы дрогнули, когда она легонько приложила руку к плечу научника. Тот никак не отреагировал, лежал, как убитый, разве что, возможно, напрягся сильнее, хотя Хрому могло просто показаться. Потом девушка надавила на него, очень нежно перевернула на спину, но Сенку все равно застонал, протяжно и устало. Собиратель тихо вздыхает и поднимает голову, лишь бы не видеть, как у друга дергаются пальцы, хрустят от напряжения костяшки. Скоро ему должно стать лучше. — Я не знаю, что с ним, — отвечает Хром на повисший в воздухе вопрос. Весь этот день девушка была занята охотой и отвлеклась лишь на тренировки, так что пришлось побегать, чтобы разыскать ее. Узнала она буквально полчаса назад. — Это может подождать. Мне очень не нравится, что он так долго не приходит в себя, — Кохаку, как всегда, пытается закончить все быстро, но в голосе открыто сквозит неуверенность и тревога, которую она даже не пытается скрыть. — Помоги мне его раздеть. Хром застеснялся даже в такой ситуации, но все же заставил себя послушаться — дело важное, да и Кохаку, как казалось, переживала не меньше. Не время для таких размышлений, не время… — Никогда не думала о том, что окажусь в такой ситуации, — в пустоту шепчет девушка, уже стянув одеяло. — Знай об этом кто-либо из нас, такого бы не случилось в первую очередь, — незамысловато отвечает Хром и берет Сенку за руку. Он даже почти радуется, когда чувствует, какое от нее исходит тепло — обычно, когда дело совсем дрянь, пальцы наоборот холодеют. Кохаку, наверное, замечает то, как он засветился, на ее лице виднеется тень улыбки. Хром тихонько усмехается и снимает с руки главного научника рукав, покрытый странными разводами. Он даже позволяет себе поменять положение, сесть по-другому, сжалиться над затекшими ногами. Ничего толком не поменялось, Сенку все еще не разжимает кулаков, а зубы стали едва слышно скрежетать, стоило Хрому схватить его за локоть. Пускай так, пускай ситуация все та же, атмосфера все-таки перестала быть настолько удручающей. Но это не значит, что беспокоиться не о чем. Больше, чем за Сенку, страшно только за Кохаку. Она ведь себе места не найдет, будет переживать даже через неделю после того, как горячка пройдет, забудет о себе. А вдруг это заразно? Нет, Хром ни в коем случае никого из них не бросит и не оставит страдать в одиночестве, если уж представится такой выбор, просто тогда им будет лучше изолироваться здесь, чтобы зараза не передалась дальше. Собиратель начинает усиленно думать. Нужно узнать подробности, все, что у них пока есть — Сенку лежит без сознания и активно температурит. Можно ли сидеть и ждать, пока он проснется? Вдруг нужно предпринять что-то здесь и сейчас? Так, спокойно, нужно сосредоточиться. — Как думаешь… — начинает Кохаку, слегка повышая голос, чтобы уж совсем не шептать. Она промакивает ткань водой и кладет ее научнику на лоб, перед этим аккуратно убирая пряди. Девушка не продолжает, лишь поджимает губу и опускает голову, стягивая второй рукав, бережно держа за грубую ладонь. Хром не спрашивает, о чем она хотела поговорить, но верит, что их опасения в целом об одном и том же. Он продвигается чуть вправо и снимает с друга обувь. Затем он подходит к Кохаку из-за спины, аккуратно, чтобы не испугать и не задеть никаких горшков, садится рядом. Он рассудил, что так будет легче продолжить с раздеванием. Хотелось что-то сказать. Что-то, что отвлечет и заставит забыть о ближайшем будущем. Нужно быть откровенным сейчас, задуматься, что бы сам Хром хотел услышать. И что же? Он бы обрадовался, если бы кто-то разделял его мнение. Появилась бы вера, что это не беспочвенная надежда, что ничего плохого правда не случится. Была не была, хуже уж точно не сделает. — Думаю, все должно быть хорошо. Хром встречается с Кохаку взглядом, чувствует, как напрягается лицо в попытке не выдать ни капли сомнения, но не перестает открыто пялиться в зеленые глаза, желая вселить веру в лучшее, убедить и обнадежить. Хром заставляет себя неловко улыбнуться, что, он уверен, больше похоже на гримасу, но все же продолжает пытаться слепить из себя, как из глины, помощника, ассистента, поддержку, хоть что-то сделает, хоть с чем-то справится сам. Он не заметил знаков раньше, так что теперь его долг — загладить ошибки. — Давай надеяться на лучшее. Уверен, он скоро проснется, — Хром на секунду отводит взгляд, но быстро оборачивается и бьет себя кулаком в грудь, прежде чем продолжить: — Такой человек, как Сенку, не сдастся просто так! Лишь бы сработало, лишь бы сработало, лишь бы сработало. Напряжение исчезло, стоило только Кохаку улыбнуться. Хром почувствовал, как плечи опускаются, а взгляд перебегает на лицо Сенку. На секунду кажется, что он успокоился, расслабился наконец, но Хром вгляделся, и иллюзия исчезла. Собиратель цеплялся за хрупкую веру в то, что ничего страшного и правда не происходит. Преувеличивает ведь, наверное. Но Хром ничего не знает, понятия не имеет, могут ли потеря сознания и жар быть чем-то пустячковым. Так, все хорошо. — Помоги мне, — Кохаку тянет вырубленного парня вперед, и Хром заставляет себя проигнорировать сдавленный стон. — По-другому его не раздеть. — Будет сделано! — кивает собиратель, готовый к этому моменту провести дни и недели в заточении, лишь бы другу полегчало. Хром, хоть и чувствовал себя подлецом, все равно заставил себя причинить Сенку боль в очередной раз. И почему ему все неприятно? Собиратель пристраивается сзади, подпирает спину научника коленкой, активно игнорируя неприятное тепло, заставляющее голову кружиться, после чего слегка его поднимает. Что-то горячее схватило за руку, буквально впилось сгрызанными ногтями, и Хрому пришлось перевести взгляд на друга, чтобы убедиться, что держит не какого-нибудь зверя. Парень изворачивается, чтобы выдернуть свою ладонь из цепкой хватки пациента, после чего где-то секунду рассматривает неровные следы ногтей. Потом, мысленно подгоняемый Кохаку, он приподнимает Сенку за подмышки, как делают с маленькими детьми. — Что это? — интересуется охотница, указывая куда-то на воротник научника. Сначала собиратель думает, что она спрашивает о нем, но быстро замечает, как пристально она смотрит на Сенку, безжизненно повисшего на руках напарника. Кохаку отпускает его одежду, а Хром без лишних слов возвращает парня обратно на пол, застеленный покрывалом. Верхняя часть платья не растягивалась достаточно, чтобы раздеть через ноги было вариантом, но вот осмотреть ключицы и шею сложностей не представляло. Кохаку быстрым, размашистым движением освободила себе обзор и открыла для Хрома то, что скрывал за собой воротник Сенку. Девушка охнула, а парень изумленно застыл. — Тень просто… — прошептал он, не думая даже произносить этого вслух. Руки сами потянулись вниз и теперь были в сантиметрах от ладоней охотницы, искали доказательство того, что под одеждой не может быть ничего такого странного. Но нет. Синяки, огромные темные пятна, шедшие гусеницей по шее Сенку. — Откуда они могли взяться? — растерянно спрашивает Кохаку, осторожно поправляя чуть-чуть съехавшую тряпку на лице спящего научника. Она обеспокоенно смотрит в закрытые глаза, будто бы с просьбой ответить изучает напряженные черты. Хром думал не об этом. В голове били в гонг, раздавался оглушительно громкий звук, не дававший мыслить ни о чем еще. «Как я этого раньше не заметил?» Сенку стоял прямо перед ним, они столько времени провели сегодня вместе, собиратель ведь даже увидел, что с другом что-то не так, но ни разу не присмотрелся достаточно внимательно. — Сенку… — хочется кричать, звать, Хром не хочет ничего больше, только заставить друга проснуться, но изо рта вырывается лишь шепот, раздавленный непониманием и страхом голос. Он откроет глаза. Все будет хорошо. Они ведь сделают все для этого, иначе и быть не может. Рука ложится на плечо. Он поднимает голову и видит перед собой Кохаку, но не успевает ничего понять, как взгляд уже опускается на расслабившегося Сенку. Теплый, живой, но как же страшно, что это все временно. Хром жмурится, приходя в себя. Он двигается, без лишней мысли снова приподнимает тело друга, в который раз старательно игнорируя то, насколько тот размяк. С того момента они сильно ускорились, пускай и аккуратничали как только могли. Хром пародировал действиям Кохаку, пытался разглядеть в ее молчаливых взглядах советы, прислушивался к немым инструкциям, потому что сам был не в настроении нарушать сложившуюся тишину. Ситуация изменилась, разбавлять атмосферу ни к чему, мысли о словах даже в голову не приходили. Он будто бы разучился разговаривать на время обтирания, загипнотизированный тем, как тощие ребра вздымается и опускается. Разговор о синяках остался на потом. — Я останусь тут, можешь идти, — говорит Кохаку, как только Сенку снова оказывается под покрывалом. Главный научник тут же переворачивается на бок, девушка не медлит и секунды, быстро поправляет одеяло. — Ты о чем? — искренне удивляется он, стараясь не обращать внимания на шалящее воображение. — Я не оставлю тебя тут одну. И садится рядом, почти довольный тем, что сказал. Будь ситуация чуть другой, Хром бы на этом моменте широко улыбнулся, но получилось выдавить из себя что-то вроде скромной ухмылки только тогда, когда Кохаку слегка расслабила плечи и выпрямилась. Видеть ее такой не так уж и странно, и это заставляет сердце Хрома заныть. Им обоим сейчас нелегко, но Кохаку вынуждена переживать одни из худших воспоминаний своей жизни и не может никуда убежать от этого. — Все должно быть хорошо, — говорит она негромко, будто окончательно убеждается в этом. — Я тебе верю. Она проводит рукой по щеке заболевшего, после чего снова промакивает тряпку и кладет ему на лоб.

***

На зиму природа засыпает. Потом наступает весна, снег тает и затапливает норки всяких грызунов, трава впервые за долгое время видит свет не через белую пелену. Именно так Хром и видел пробуждение Сенку: неуклюжее, аккуратное, подобно разведчику он шевелил руками, ногами, оглядывался так, будто не понимал, где находится, и готовится к худшему. — Проснулся! Собиратель подал голос чуть запоздало, только когда увидел, как главный научник сворачивается калачиком и прижимает колени к груди. Кохаку уже было подскочила, чтобы уложить его на спину и расспросить, получить наконец все те желанные ответы… — Не трогай! …но не успела и руки протянуть, как встретилась со свирепым взглядом Сенку. Его тяжелое дыхание, периодически переходившее в шипение, делало его похожим на раненого зверя, страшащегося любого шороха. Сенку больно, в этом сомневаться не приходится, раз уж он до сих пор не сел. Поза намекает на то, что он пытается защититься от кого-то. Но от кого? Что могло случится, что изменило главного научника, заставило его так странно себя вести? Как давно Хром не видел друга таким, какой он есть? А видел ли когда-либо? — Все-все хорошо, Сенку, — произносит он осторожно, добавляя наигранную усмешку в конце. Вдруг поможет, кто знает. Кохаку не решается подойти ближе, останавливается там, где стоит, но тоже как может расслабляется, опускает плечи, садится на корточки, еще и отводит взгляд в сторону, пытаясь всем своим видом показать, что угрозы не представляет. На диких зверях бы не сработало, но перед ней, вроде как, не лев. Скорее щенок. Беспомощный, но ведь все равно пытается быть грозным, тихо скулит и лает, что есть силы. — А. «А»? Это он так в реальности происходящего убедился? Удивление постепенно сошло на нет, так что собиратель теперь изучал черты Сенку, смотрел в полуприкрытые глаза, блестящие, как все то стекло, которое осталось лежать без дела в лаборатории. Парень плотно прижимается к полу, будто ищет опору хоть где-то — Ты себя… — начал Хром, но Кохаку успела первой: — Как ты себя чувствуешь? Сенку не шевелится. Замирает, будто у него в голове что-то останавливается. И это неправильно, это пугает, как бы хорошо не вязалось с жаром. Сенку, всегда сконцентрированный на деле, способный придумать решение для любой проблемы, сломался, дал трещину. И от этого кровь в жилах стынет, Хром не может молча принять сладкую, как мед, мысль; не может вот так просто согласиться, что все будет хорошо, хоть внутри и горит желание перестать думать об этом, прекратить обращать внимание на беспокойство. — Кохаку.? — голос тихий, сдавленный, ничего не осталось от грозного тона, которым он кричал до этого, стало намного больше неопределенности, неописуемого ужаса. Хром почти уверен, что друг сейчас полагается только на слух, спрятался от окружения, как мог. — Да, это я, — говорит она ласково, нарочито тише и спокойнее обычного, практически шепчет, взывая к доверию главного научника. Собиратель решает притвориться, что его тут нет и продолжает смотреть за всем со стороны, готовый положиться на Кохаку. Главный научник выдохнул сквозь стиснутые зубы, нахмурился, пока пытался приподняться, и на это было по-настоящему больно смотреть — весь процесс от начала до конца напоминал пытку, которую хотелось прервать любой ценой: у него получилось оторваться от покрывала всего на пару сантиметров, прежде чем исказившееся болью лицо встретилось с полом. Следующие мгновения стояла гробовая тишина, пока Кохаку пыталась осмотреть вырубившегося наглухо. Хром не ждал разрешающего жеста, он тут же оказался рядом, но помочь ничем не смог. Застыл, поняв в который раз, как мало от них зависит. Он щипает себя и глядит уже более осознанно на ситуацию. Вопросы ни к чему, размышления ни к чему. — Пускай отдохнет, — говорит он, надеясь, что скоро другу станет лучше.

***

Голова трещала, лоб нещадно жгло, будто к нему приложили паяльник. Сенку не мог знать, сколько времени прошло, пока он подумал о чем-либо, кроме боли. И мыслительный процесс привел к тому, что просыпаться нельзя. Смазанные отрывки воспоминаний перекликались со звуком шагов, раздававшимся у самой головы. Первым инстинктом было притвориться мертвым, очистить мысли от всякого мусора и сосредоточиться на плане. Первое легко, страх, который Сенку никак игнорировать не мог, не давал пошевелиться и заставлял дышать как можно тише, пускай для человеческого тела это и неестественно, он старательно изображал опоссума. Но это не помогло. Кислорода не хватало, складывалось ощущение, что внутри топка, активнее обычного жрущая воздух, как уголь на высоких скоростях. Все горело: лицо, грудь, пальцы, горло словно окислялись, настолько быстро, что, казалось, происходили небольшие взрывы на месте соприкосновения влажной кожи с каким-то уж очень холодным воздухом. Громкий вдох с хрипом точно привлек к нему внимание, но в голове вата, а чем быстрее становится дыхание, тем меньше чувствуют пальцы. Он не может прекратить. Не может успокоиться. Руки подскакивают к шее и плотно сжимают, повинуются глубинному страху, что кто-то другой задушит его первым. На боль он даже не обращает внимания. Чей-то голос врывается в замурованное сознание. Холодные ладони хватают его за запястья и тянут с такой силой, что Сенку ожидал бы услышать хруст и вывих кистей. Озадаченный, он смотрит вперед расплывающимся взглядом, разрываясь между желанием уползти в дальний угол и врезать размытому силуэту, в действительности которого приходилось себя убеждать вполне себе ощутимым контактом с запястьями, которое и не думало куда-то деваться. Дыхание не выравнивалось. Глаза бегали, не фокусируясь ни на чем, слезились по непонятной причине, соскальзывали со светлых пятен, стремились к темноте, покою и постоянству. Жарко, больно и страшно. Пытка не прекращается, сколько бы он не пытался отдалиться, сил не хватает ни на что. Он мычит и выбивается, не знает, что делает. Впервые. Сенку впервые понятия не имеет, где он, что он делает, и что случилось до этого. — На такое у тебя магии не найдется? Все останавливается. — Ты жалок. Даже не попытался отпор дать. Сенку поворачивает голову в сторону, когда понимает, что его все еще крепко держат за руки и закрыть уши не получится. — Скажи спасибо, что в живых оставил. Глазам горячо. Неправильно. Стоп. — Все хорошо. Хочется кричать, выплеснуть наружу все, что прячется за двенадцатью парами ребер, чертовски хочется дать себе волю, и он понятия не имеет, откуда это взялось. Но из горла не выходит ничего кроме звука, похожего на скрип несмазанных петель. Потом еще раз. Освобожденные руки тут же закрыли лицо. Мокро. На разгоряченной коже чувствуются разводы. Он плачет. — Чшш, все хорошо. Голос знакомый, но выяснять чей не хочется. Сенку пытается вытереть глаза, но слезы не заканчиваются. Дыхание это теперь короткие серии всхлипов и выдохов, полных напряжения и усталости. Чужая рука гладит его по спине, плечам, мягко проходится по синякам, не надавливая, что на удивление приятно. Движения мягкие, аккуратные. В них не угадывается жесткости или агрессии. — Все хорошо. Она повторяет одно и то же. Раз за разом убеждает, что ничего такого уж страшного не происходит. У Сенку нет оснований быть таким доверчивым, но он это принимает. Все будет хорошо. Глаза накрывает теплая пелена, и он даже не одергивается. Темнота и чужие руки, так нежно водящие по коже, усыпляют. Мрачные образы, маячащие на периферии, приближаются, но сдавленность в груди с каждой секундой все меньше беспокоит. Чужая кожа холодная, прикосновения остужают разум. Хочется думать. Хочется делать что-то полезное. Руки так и чешутся заняться делом, ведь наконец-то есть силы сосредоточиться. Но сон забирает его раньше.