Города прошлого

Вагон мыслей съехал с рельс ровно через пятьдесят две секунды. Нет сил отвлекаться, когда руки все тянутся и тянутся вверх, медленно, осторожно, чтобы не провоцировать, а потом резко дергаются, закрывают уши, прячут в домик. Тут должно быть безопасней. Тут должно быть теплей. Тут должно быть не так страшно, но почему-то дышать спокойно все еще не получается, что-то блокирует доступ к кислороду, будто заслонка в камине. На складе почти достаточно темно, чтобы он наплевал на экономию и включил свет, поддавшись трясущейся пародии на себя. Почти. Шумно. Сенку заставляет себя верить, что так было каждую ночь, проведенную в Японии будущего, диком месте, рожденном на останках человеческих технологий, но знает ведь, что обычно может уследить за ходом размышлений. Мысли беспорядочно бегут и сталкиваются в голове, абсолютно друг с другом не связанные и пустые, не имеющие смысла, не поддающиеся логике. Внутри завелся пчелиный рой, насекомые жужжат и не дают сосредоточиться, человек им лишь помеха, а они отвечают, мешаются с воспоминаниями и статичной картинкой окружения. Прошлое сейчас видится четче настоящего, не прячется за белым шумом, словно пробежит пара мгновений, и все растворится, как уксус в воде. Мечтать не вредно, пускай это и глупо, пускай и не обязательно вовсе, Сенку хочет сейчас дать себе волю, расслабиться наконец. В груди что-то трепещет, дыхание дрожит на вдохе. Сейчас проснется, а весь прошедший год окажется сном, каким бы заезженным приемом это не было. Вернется домой, вернется в школу, увидит друзей, отца, взглянет на свое счастье по-новому, в конце концов. Все исчезло, но признавать не хочется. Мир исчез, но вернется. Они разделились, но встретятся. Путешествие во времени — концепт для фантастики какой-нибудь, притом довольно заезженный, но как же хочется, чтобы это было возможно. Приоритеты очень сильно изменились, а прошлое все еще живет внутри только для того, чтобы черпать из него знания для опытов. Остальное только тяготит, тянет назад, заставляет жалеть, скучать по былому и навсегда утерянному. Полгода выживания в одиночку, голодного и утомительного, не способствует энтузиазму, а сейчас, когда он загнан в угол воспоминаниями, стало чуть ли не хуже тогдашнего. Может, и теплится где-то в глубинах разума надежда на второе дыхание, чудо, психику, которой все нипочем, но всегда везти не может, и Сенку это прекрасно понимает. — Загреб, — кажется, что голос ни капли не изменился, но стоит что-то сказать, как напряженный выдох вырывается из груди. Руки медленно опускаются. Не стоит забывать, что такое скоро повторится; пара минут, и в голове снова возникнет образ великой опасности, не даст и секунды на раздумья, а запустит программу «домик». Такие эмоции Сенку незнакомы. Он запутался в мыслях, погряз в страхе, а беспомощность усугубляет ситуацию, как доламывает больной организм самолечение. «Я могу что-то сделать» исчезло вместе с возможностью закрыть глаза больше, чем на пять секунд. Кто-то ворвался в картотеку и стал делать бумажные самолетики из документов, не беспокоясь о последствиях, а потом, наигравшись, залил скомканные листы керосином. Давление продолжает появляться из ниоткуда, кто-то постоянно прикасается к спине, грубо хватает за плечи, впивается пальцами в кожу, тянет на себя. Сенку прекрасно понимает, что этого не существует, а за его спиной только стена, достаточно прочная, чтобы пробить ее голыми руками не представлялось возможности, да и шуму было бы многовато, но все равно опасается, что мог чего-то не заметить. Глаза быстро бегают из стороны в сторону, а голова поворачивается в такт их движению. Ничего не происходит, тишина душит, служит кислородом для горящего костра беспорядочных мыслей, щебетание птичек и завывания ветра сжимали в тиски не хуже воображения. — Бостон, — звук собственного голоса приводит в себя, убеждает, что он еще может чем-то управлять. Движения мало-помалу замедляются, пускай разум и подчиняется неохотно, но получается сосредоточиться на том, как в темноте щелкают пальцы, едва поддающиеся командам мозга, как слегка сбитое дыхание отдается мягким шуршанием в прохладном воздухе. Это приятно и даже если внутри все еще натянуты ниточки, готовые порваться, Сенку может слегка наклониться вперед и взглянуть на руки привыкшим к темноте взглядом. Ладони сильно огрубели с момента пробуждения. На них все еще видны давно зажившие и посветлевшие гусеницы ранок, но если о чем-то они и свидетельствуют, то о том, что Ишигами справился с минимальными потерями, а то бы мелкими рубцами не ограничилось. Условия было сложно предугадать, задача за задачей складывались в выжимавшую все соки рутину. Тогда не было времени задумываться о нематериальном, хотелось верить, что и не нужно, хотя, конечно, это была наивная, пускай и вынужденная мера. А сейчас вот он — сломался под грузом пережитого опыта, не смог бежать достаточно долго и предпочел не останавливаться на передышку, потому что оставался верен надежде, что не настанет момента, когда выбора не останется. Но ведь нельзя забывать, все всегда может пойти наперекосяк, так что удивляться нечему. — Нагоя, — срывается с губ с ноткой досады. У него есть пара часов, чтобы привести себя в порядок, потом придется сосредоточиться на работе. Звучит не так уж сложно, но почему-то слабо верится, что сложностей не возникнет. Если при обычных обстоятельствах он бы доверился себе и просто утонул в интересном и привлекательном, том, на что уже жизнь положить готов, то сейчас уверенность подиссякла. Стоит смотреть на вещи реально, так что нечего обманываться, едва ли получится функционировать в полной мере после всего… этого… Что за идиотизм?! Почему думать так сложно? Нет, все должно быть нормально, наверное. Сенку все еще слабо понимает психологию, но логичным выглядит такая реакция. Отрицание, попытки забыть, всякий мусор, которым психика пытается защититься. Однако это случилось. Чем дольше думает, тем больше кажется, что нет, не было, боль взялась из ниоткуда, а в голове каша просто так, но подсознанию придется постараться лучше, если оно хочет его в этом убедить. — Яунде, — столицы практически не лезут в голову. Сколько лет прошло с последнего урока географии? Неважно. Не имеет значения, прошлое в прошлом. Главное, что кто-то еще помнит, как назывались города. Конечно, не факт, что они исчезли без следа, но нечего питать надежды. Однажды увидит все своими глазами. Однажды. Руки вцепились в плечи. К Сенку может прикасаться только он сам, никто другой, пускай кожа горит синяками, которых под рукавами несомненно хватает, а желание как-то поменять положение, чтобы перестало колоть бедра и лопатки, росло с каждым вдохом, но он не двинется. По лицу расползается самодовольная улыбка. Почти получается закрыть глаза — Сенку осекается, боится спугнуть чувство спокойствия, робкое, скромное. Навязано? Прекрасно. Сам выдумал? Еще лучше. Потому что только он сам в праве контролировать свои чувства. Магма не добьется той цели, которую преследовал, не заставит пойти у себя не поводу.

***

Темнота не нагнетает сама по себе. Вот вроде смотришь, ничего страшного, однако стоит вглядеться, как мгла принимает странные, неестественные очертания чего-то чужого и непривычного, сама задает вопросы, не дает времени ответить, окутывает пеленой тревоги, заставляет холод с примесью дрожи расползтись по кровеносным сосудам, разлиться в артериях и дотечь до самых дальних капилляров в кончиках пальцев. Пугает не темнота, а то, как разум ее интерпретирует, так что и ужас иррациональный, бессмысленный и глупый. Звучит правильно, но почему-то Сенку все равно чувствует себя странно, неловко и неуютно в окружении сплошной черной дымки. Там ничего нет, прикосновения — проделка воображения, бубнеж — послышалось. Руки сами тянутся к горлу, и кровь стынет в жилах. Огромные пальцы, сильные, страшные, сдавливают трахею. Ишигами толкается ногой, пытается задеть нападающего, но пятка только ударяется о какую-то твердую поверхность. Он лежит? Странно, так совсем не чувствовалось. Больше он не может двинуться, конечностей будто бы и нет вовсе, а лицо начинает щипать. Сенку чувствует, как по спине стекает пот, как безболезненно тело немеет и дальше, а попытки дышать прекращаются. Вскочил настолько резко, что голова заболела, черт. Произошедшее наяву и во сне вспоминается с трудом, но ледяными пальцами Сенку сразу потянулся к шее. Ничего. Тут никого не было, ничего не могло произойти. Он уснул на каких-то двадцать две минуты, всего лишь, но подсознание взяло верх. Что ж, несильно-то и хотелось. Постепенно получилось вспомнить, что происходило в голове, прежде чем он задремал. Мотив Магмы. Это не могло быть влечением, думать о таком мерзко до зубного скрежета, но если перелезть через преграду отвращения и подумать логически, то правдопобно никоим образом не выглядит. Возможно, так он хотел показать, кто здесь главный, доходчиво объяснить, что лучше не соваться. Не мог же Магма остановиться на Гене, действительно. Точно, кола!.. А хотя что он сделает, пока еще не рассвело, да и не все готово к появлению первой газировки за три тысячи семьсот лет. Есть время все в деталях продумать. Правильно, Сенку, занимайся делом. Нечего растрачиваться по пустякам.

***

— Екатеринбург, — само вырывается, пока Сенку пусто смотрит на пустые стеллажи в лаборатории. Стекло… стекла понадобится немало, но точно сосчитать сложно. Нужно знать размер колб, распланировать, как все получится, перепроверить вместимость в этом небольшом здании, а еще очнуться наконец. Весь день сонный, как муха, так теперь еще и навязчивые воспоминания о первом попавшем в руки научном оборудовании не дают сосредоточиться. Отвлечение совсем не работает, но он продолжает пытаться: — Гамбург. — Ты что-то сказал? — переспросил Хром с другого конца комнаты. Сенку замирает на секунду, прежде чем как-то уж слишком резко обернуться. Шея протестует, но это особо не волнует. Ишигами успел забыться, не заметил, как вошел второй научник. Хром придерживает одной рукой парочку уже готовых колб, другую поднял где-то на градусов сто семьдесят, расставляет все по стеллажам, наводит порядок, готовится сортировать. Хочется сказать, что со стеклом надо быть аккуратнее, приказать поставить хрупкий груз на стол, прежде чем тянуться к потолку, так еще и назвать дубиной по делу, но в голове без предупреждения пустеет. «Опасно. Нельзя нарываться», — его же голос эхом бьет по стенкам черепной коробки. Сенку пускай и понимает, что это очередная бредовая установка, что сейчас ему нечего бояться, но дрожь все равно пробегает по спине, а рука подскакивает, чтобы спрятать горло. Ученый как может противится тому, чтобы сделать шаг назад, там до него уже успел встать шкаф. Хром непонимающе на него смотрит, но, кажется, не придает так уж много значения — тут же отворачивается и продолжает свою незамысловатую работенку. Глупо было бы бояться, что придется что-то объяснять. Сейчас Сенку видит одну спасительную соломинку: он сможет игнорировать те незначительные проблемы, что сейчас его преследуют, сосредоточится на науке, а говорить другим и не придется. Тут намного больше старания, чем удачи, так что все должно пройти гладко. Постараться будет нелишним. Потягиваясь, Сенку говорит Хрому, что собирается побыть один и поработать кое над чем, намекает, что со стеклом они еще пару дней не закончат, после чего, ни секунды не дожидаясь ответа, идет к складу. Чем больше времени тратит, тем больше шансов потерять контроль. Это-то и раздражает в человеке — никогда не знаешь, когда сорвешься. И лучше не испытывать судьбу, а провести следующие полчаса за мыслями о коле.

***

В следующий раз стоит принять в расчет усталость и общее состояние, прежде чем строить ложные надежды и разочаровываться. Вышло на самом базовом уровне, даже не потому, что задача сложная, нет, элементарная, но концентрация подводит, счет стал значительно громче, а отвлекаться еще и на города, чтобы заткнуть секундомер, Сенку был не готов; не то чтобы это могло его сильно замедлить, просто вспоминать прошлое намеренно уже становилось сродни пытке, да и не так просто вспоминать то, о чем не слышал вот уже пару тысяч лет. Так Сенку ничего не добьется. Это глупо, нужно отдохнуть и восстановить силы, раз уже дошел до того, что не может работать, но стоит только подумать о том, чтобы прилечь, прижаться к полу и забыться, как воображение, никогда особой активностью не отличавшееся, играет с ним злую шутку — раз за разом показывает абсолютно нелепые сценарии. Самый глупой, но с тем и пугающий: Магма может вернуться, может попытаться добить, может еще раз попросить благодарностей за то, что не пережал трахею. А может зайти чуть подальше. После заката одному лучше не гулять, этому учил Бьякуя, и сейчас в это очень просто поверить. Останешься беспомощным вдали от дома — поймает какой-нибудь злой дядя и продаст на органы. Разница только в том, что сейчас никого почки или печень не заинтересуют, для большинства Сенку лишь угроза и подозрительный элемент. С другой стороны, это волновать не должно, он здесь не клуб по интересам ищет, чтобы загоняться, однако подобный расклад все же приводит к некоторым неудобствам. Сейчас ночь, ровно сутки прошли с момента, когда Сенку попал в чужие руки, и все еще терзают сомнения. Сколько времени пройдет, прежде чем он вернется в норму? Терпения и на пару-тройку дней не хватило, что, впрочем, неудивительно. Ишигами привык, что думать просто, что на концентрацию уходят секунды, что он может контролировать себя и то, что происходит внутри. Что есть вещи, которые будут с ним всегда, которые не предадут и будут работать во благо. Трясущиеся руки, перепачканные угольным карандашом, пустые вычисления на листе животной шкуры, шея, страшно ноющая от постоянных оглядок, цифры, вставшие на сторону страха, звучащие теперь неправильно, скомканно, напоминают только о жутком времени в каменной тюрьме. Окаменение перестало быть чем-то нейтральным, чем-то, что просто случилось, те три тысячи семьсот лет стали ничем иным, как худшим моментом во всей жизни гениального японского школьника, смыслившего космосом и наукой, это лишило его всего, привело в мир, где все исчезло, где все нужно начинать сначала, где он вынужден чувствовать себя одиноко и полагаться только на себя. Чувство реальности просачивалось сквозь пальцы, как песок. Тошнота мешает сделать лишний вдох, и Сенку это принимает. Бесконечные цифры уже сводят с ума, но тут ничего страшного. Вроде как ничего неисправимого, да и дожил ведь как-то до этого момента, да? Все должно быть хорошо, должно быть, обязано быть, но нет, ничего не получается, все идет не так, все сломалось. Хочется прекратить. Кажется, что-то в Сенку закончилось, счет пошел в минус. И теперь он сидит, плотно прижавшись к стене, окруженный всякими кувшинами и полками, напоминаниями о том, что как раньше вряд ли когда-либо будет. Очень холодно и одиноко. В голове проскакивает шальная мысль, что будь здесь Хром или Кохаку, да хоть Суйка, кто угодно, лишь бы не угрожал расправой, было бы лучше. А вернись Тайджу… Сенку не ценил его достаточно. Убеждение в том, что чужие прикосновения только все испортят, испарилось, отчаянно хочется дотронуться к кому-то, достаточно просто почувствовать, что он не один в этой тьме. Даже если его не обязательно понимают, даже если это смысла не имеет, даже если кроме цели ничто не должно ничего значить, даже так Сенку сейчас сжимает колени, представляя, что здесь безопасно. Никто не дотянется, ладони — броня, спина — панцирь. Это неправда. Это ложь. Чувства не обманешь, себя не обманешь, не заставишь успокоиться. Сенку будет вставлять самому себе палки в колеса, этого не избежать. Уже видно, какой эффект все произошедшее на него произвело, нет смысла стараться, все равно сил не хватит. Да и чем сильнее выделяется, тем больше риск, в конце концов… Пощечина звучит в тишине раскатом грома. — Черта с два я сдамся! — Сенку кричит, без стыда орет во всю глотку, чувствует, как дышать становится легче. Он плотно сжимает челюсть, сглатывает. — О чем ты думаешь… — всхлип, появившийся из ниоткуда, давление в груди быстро возвращается. — идиот? В-возьми себя в руки! Щека горит, но в костер тут же капает слеза, потом еще одна. Все зашло слишком далеко, но Сенку не видит в этом ничего страшного. Образуется, главное, что он продолжит работу. А теперь пора протереть глаза, встряхнуться и вернуться к делу.

***

Сенку засыпал и просыпался, раз за разом проваливался во тьму искаженных образов, а потом просыпался в не менее враждебном окружении реальности, где все болит, где на боку лежать невозможно, где до чертиков хочется помыться наконец. Но лучше так, легче терпеть боль, чем очухиваться от пятиминутной дремы и слушать собственные упреки. Вроде не приглашал сварливую старушку к себе в голову, наверное, такие приходят сами. Три часа прошло в состоянии между сном и бодрствованием. Сто восемьдесят минут, потраченных зря, десять тысяч восемьсот секунд, ушедших на бесполезные метания между страхом закрыть глаза еще на одно мгновение в ужасе перед жуткими картинами снов и отчаянным желанием отдохнуть наконец. К этому моменту Сенку уже почти согласен, чтобы все повторилось снова, точно так же, как было, если синяков и боли хватит для возвращения в норму. Бред несет. Смысла не имеет. Глупо все это. И так вот уже сутки. Невыносимо. Пора вставать, видимо. Почти светает, можно и выйти, вдруг воздух сотворит чудо. Чудес не существует, но все настолько плохо, что почему бы и не понадеяться. В руке Сенку сжимает мыло, из всего нужно выжимать максимум пользы. Тело легкое, по-настоящему невесомое, ничто не сопротивляется резким движениям вверх, плавным вперед, аккуратным попыткам спуститься. Солнце почти вышло из-за горизонта, на небе уже виднеются мазки зеленого и желтого, накладывающиеся друг на друга. — Гринвич, — произносит Ишигами шепотом, наслаждаясь белым шумом мыслей, мягко звенящим в ушах. Он не такой, как раньше, но все еще приносит какое-никакое успокоение — здесь, в лучах восходящего солнца, возникает пьянящее чувство удовольствия, будто свет заставил забыть о тревогах и недосыпе. Уголки губ поднимаются чуть вверх, а мышцы рук слегка расслабляются. Десять миллиардов процентов сейчас выглядит, как последний дуралей: идет нетвердо, ухмыляется, но наконец не хочется забраться под камень или найти кого-то и схватить за руку, пока тот спит, чтобы не пришлось ничего объяснять. Кажется, пришел в себя. Шаг ускоряется, но это не только паника, сейчас дающая сигнал не как пожарная сирена, а скорее как мобильник на виброрежиме. Хочется в полной мере насладиться возможностью двигаться. Каменная судорога не сковывает сердце, каждый шаг дается легко, пускай ноги и не до конца слушаются, но прихоть бежать со всех ног рассеялась вместе с темнотой. Река. Вода блестит, желтые жилки обволакивают камни. Где-то секунду Сенку думает, прежде чем раздевается догола. Даже если кто-нибудь увидит его в таком виде, это ничем не обернется, какие бы синяки там не были, а Ишигами все еще только представляет их, видеть не приходилось, вряд ли кому бы то ни было есть дело. Голова слегка кружится, он опускается вниз, садится на берег, опускает ногу на каменистое дно. Холод мягко ласкает раздраженную кожу, ступни будто бы не болели от постоянной ходьбы из стороны в сторону. Раскрасневшиеся лодыжки выглядывают из-за водной глади, а Сенку поднимает взгляд чуть выше, изучает колени, бедра… что-то внутри просит перестать, жалко пищит о случившемся на складе, говорит закрыть глаза. Приходится сделать глубокий вдох, чтобы желание прямо сейчас погрузиться в воду с головой не пересилило здравый смысл. Видно отпечатки мужских рук, но это все иллюзия, с которой вода, увы, не поможет. Все же Сенку проходится мылом особо тщательно, надеясь, что это приблизит его к решению проблемы. Нет, не получилось. Времени хватит, необязательно прямо сейчас разбираться со всем. Взгляд перебегает выше по направлению прикосновений. Идет, как река, с устьями и рукавами. Интересно. Все сделает, лишь бы отпихнуть воспоминания о том, как он впопыхах мастерил себе новое нижнее белье из чего попало, потому что Магма не постеснялся распускать руки и действовал, судя по всему, как душа велит. Пытался сделать все, чтобы Сенку было больнее жить в дальнейшем. Преуспел, амбал гребаный. Вдох, выдох. Если не признавать, то должно быть проще, но сил его нет уже. Сенку забирается в реку, заходит чуть дальше, вода оказывается по середину бедра. Лето, течение не такое сильное, чтобы сбить с ног, но все же несколько боязно, плавать ведь не умеет, да и ногу в любой момент может свести судорогой. И ученый бы пошел обратно, перестал искать спасения в холоде воды, но взгляд зацепился за плечи. Неплохо. Все не так плохо. Даже не видно почти, так, пара сине-коричневых пятен, ничего страшного. Дыхание перехватывает. Выровнять, сосчитать, все пройдет. Должно. Ведь все не так плохо, просто резко вспомнилось. Зубной скрежет. Жар. Пот. Дерево. — Скажи спасибо, что в живых оставил. В животе затянулся узел, с каждым мгновением все сильнее казалось, что сейчас органы порвутся, не выдержат напряжения. Колени подкашиваются, на секунду Сенку оказывается под водой, но тут же выныривает, пытается встать на ноги, но легкость пропала, тело налилось свинцом. Глаза болят, мир сейчас предстает для него улицей за запотевшим стеклом, так что в своих попытках найти правильный берег ученый основывается только на памяти — потрескавшейся, ненадежной, подлой. Выбраться было той еще задачей, но точно не невыполнимой, потому что вот он, отряхивается на берегу по-собачьи, зачесывает промокшие волосы назад, протирает глаза и смотрит на паутину бело-зеленых волос, окутавших пальцы. Магма, наверное, должен был его вырубить, но не стал. Просто отпустил и ушел, прикрыв дверь, оставил Сенку лежать, борясь с желанием взвыть от боли. Надолго не хватило, но вряд ли кто-то услышал. Да и толку мало, приди сейчас кто на помощь. — Челябинск, — вспомнил об игре Ишигами, одновременно и приводя сознание в порядок, направляя силы разума на поиск подходящего города, и проверяя голос. Воды в легких не должно быть, но все же тревожно. Одежду долго искать не пришлось, но вот ходить получалось с трудом. Зябкие объятия прохладного воздуха окутывали плечи и мягко покусывали обнаженное тело. Что-то подсказывало Сенку — водным процедурам стоит подождать. Накупался на сегодня. Он натягивает на себя одежду, которая тут же промокает. Неважно. Не имеет значения. А потом он спрятался в лаборатории. Возвращаться на склад — смертный приговор подписать, провести прямую между «А» и «Б» не так сложно, чтобы не догадаться: чем ближе условия к тем, в которых все это дело случилось, тем хуже он себя чувствует. Все будет хорошо, просохнет на солнце и займется чем-то важным. А пока можно сосчитать, сколько колб уже выдули Касеки и Хром.

***

День проходил, как в тумане. Сенку пытался быть продуктивным, пускай и приходилось постоянно отвлекаться на капризы тела. Под конец он вообще стал игнорировать все, что чувствовал, попытался вспомнить, каково это — погрузиться с головой в работу, забыться так, что не спишь уже которые сутки. Результаты сегодня стабильно разочаровывали, но Ишигами продолжал помогать там, где мог, а еще думал над деталями следующего этапа создания антибиотика. Думать о том, что он, вероятно, будет не в состоянии собрать серной кислоты, если даже в речке почти утонул, решительно не хотелось. К полудню Хром успел уже дважды вслух обеспокоиться помятостью главного научника, на что оба раза получил лишь ответ в духе «Ага, а теперь за дело». Все шло сносно, пока не дошло до расставления новой партии колб. Сенку не стал пренебрегать собственным приказом, невысказанным вчера, сначала положил все на стол, а только потом принялся за расстановку по стеллажам. Если и помогло, то только в теории. Одна выскользнула из рук и с треском раскололась о пол лаборатории, заставив Сенку раздраженно выдохнуть, а Хрома быстро обернуться. — Ой бли-ин… — с досадой тянет добыватель, почесывая затылок освободившейся рукой. — Это ж еще одна понадобится тогда. А сколько в целом этих твоих колб надо? Тишина. Молчание затягивается, и Сенку сам не понимает, с чего вдруг отключился. Хочется ответить, но сил не найти. Затягивает куда-то в глубины сознания, а взгляд, застрявший на подтверждении провала, таком пустяке, но все еще имеющем значение для истощенного сознания, не двигается, сколько бы не приказывали. Ишигами снова тонет, только на этот раз он даже приблизительно не знает, где берег, а вода для него, как нефть для чайки. Все это ложь, а организм играет. Пришло время перестать вестись на все эти уловки. Сенку мягко трясет головой, не вспоминая точно, о чем там спрашивал Хром, делает шаг в сторону стола. Вытягивает руку, но она ничего не берет. Застыло, неподвижно висит непосредственно над поверхностью, мозолит глаза почти так же сильно, как и битое стекло. Внутри закипает злость. Затуманенный недосыпом взгляд не дает увидеть, что еще чуть-чуть и его будет трясти, как припадочного. Бумага. Керосин. Искра. Дыхание снова перехватывает, а мир плывет перед глазами. Ноги, словно деревянные спицы, ни капельки не сгибаются, когда Сенку летит вниз и упирается в кого-то. Тепло тут же разливается по телу. Нет, нет, нет, нет! Неестественное. Нет, не так, ложное, невзаправдашнее, чувства снова врут и пытаются заманить в капкан беспомощности. Холодок на шее — ложь, но как же, черт подери, правдоподобно. Темнота, разгоряченное лицо, чьи-то руки на спине — все повторяется, все вернулось, хочется кричать и брыкаться, но тело снова замерло, предало. Кто-то держит за плечи, давит на синяки, с силой вжимает потные ладони, заставляет резко открыть глаза. Ярко, все кружится. Как карусель. Карусели тоже бы неплохо вернуть однажды, ха… — Что с тобой?! Крик врывается в сознание, выбивая дверь с ноги. Хочется закрыть уши и спрятаться от этого, убежать или попытаться дать отпор, да что угодно сделать, но сдвинуться с места, хоть как-то пошевелиться, вырваться из чужого влияния. Подавляемая паника душит вместе с глухой болью, каждый вдох получается сдавленным, забирает больше энергии, чем дает, разоряет. Устал. Сенку смертельно устал и не хотел сейчас ничего больше, чем вернуться домой, к безопасности, чтобы уснуть там. Не на полу, а в кровати, не в спальном мешке, а на матрасе, не в настоящем, а в далеком прошлом. «Камакура», — проносится в голове, пока Сенку еще был в сознании, пытался держаться методом, который вот уже весь день срабатывал. Но, как известно, везти всегда не может.