Часть 5

      Под ярким светом лампы на фотографии ничего не изменилось. Сарп осторожно поставил рамку на барную стойку и провел ладонью по стеклу, стирая невидимую пыль. Было ощущение, что в том участке мозга, который отвечал за соотношение причин и следствий, нажали на сброс, и теперь ничто ни с чем не складывалось. Совсем.       – Я хочу спросить кое-что, – Сарп протянул Мелек снимок, сделанный двадцать лет назад, за пару недель до пропажи Умута. – Для меня это важнее всего на свете. Ты могла видеть моего брата, когда жила на улице?       Внутри него все сковало льдом, пока Мелек разглядывала фотографию… а потом разлетелось в ледяное крошево, когда она покачала головой.       – Нет. Я не знаю этого мальчика.       – Ты уверена?       Сарп все еще отказывался терять и эту надежду тоже, но ответ Мелек был беспощаден, хотя и смягчен искренним сочувствием:       – Уверена. Я никогда его не видела.       Мелек никогда не видела Умута… и обнимала его на фото, как не обнимают незнакомцев… а Мерт Карадаг, чертов Мерт прятал эту фотографию, как прячут нечто очень дорогое…       Сарп уперся локтями в столешницу и закрыл лицо руками.       – О Всевышний, помоги мне.       Аллах молчал этой ночью, как молчал предыдущие двадцать лет, не отвечая на его просьбы и мольбы убитой горем матери, и в общем-то Сарп давно перестал уповать на кого-то, кроме себя. Но именно сейчас хотелось, чтобы кто-то более мудрый дал ответ на невнятный вопрос «какого черта?» и объяснил, как могло быть то, на что он смотрел собственными глазами.       Мысли в голове бегали и бегали по кругу, постоянно спотыкаясь на трех именах: Мелек, Умут, Мерт. Эти имена абсолютно точно, хотя и невероятно странно были звеньями одной запутанной цепочки, которую ему было необходимо, жизненно важно было распутать. Потому что если Мелек действительно знала Умута… потому что если она знала и соврала…       «Ах Мелек, неужели ты солгала мне? – он набрал номер, от возбуждения промахиваясь мимо цифр. – Неужели ты покрывала Джеляля?!» Даже само это подозрение причиняло боль, но что значила его боль по сравнению с шансом найти брата? Сарп давно перестал обращать внимание на такие мелочи и был готов заплатить за Умута любую цену – даже разочарование в своей любимой… возможно. Но Мелек не отвечала, и вместо признания во лжи или оправданий он слышал длинные гудки.       «Мерт тоже пытался до кого-то дозвониться», – вспомнил Сарп свой визит в палату. И это «тоже» внезапно запустило в сознании цепную реакцию, будто гирлянду воткнули в розетку, и ее огоньки начали зажигаться один за другим.       Тоже – это длинные гудки в телефоне Мерта час назад.       Тоже – это его одержимость Джошкуном и «необходимая информация».       Тоже – это детство на улице, о котором он рассказывал Эйлем и маме.       Тоже – это полупустая квартира не по зарплате комиссара полиции и постоянные отлучки с работы.       Тоже – это все разы, когда Кебабщик выходил сухим из воды, несмотря на старания Юсуфа.       Тоже, тоже, тоже – это спрятанная в шкафу фотография, ненависть Мелек к Джошкуну и внезапная любовь мамы к чужому парню… это визиты Мерта в кафе и домой, их стычки и вместе с тем – отсутствие неловкости, которую Сарп всегда испытывал, находясь к человеку слишком близко, и которой почему-то не возникало, когда они стояли нос к носу… это их синхронность, которая бесила обоих до невозможности, и все то странное, чему он просто не мог найти объяснений, что зацикливало его на Мерте иногда чуть ли не сильнее, чем на Джеляле… это…       Взгляд соскользнул с барной стойки к дивану, и Сарп засмеялся, чувствуя, как по щекам текли слезы: на кофейном столике Мерта стояла музыкальная шкатулка-карусель.       Любимая игрушка Умута.

***

      Бело-зелено-желтое мельтешит вокруг, лицо обдувает теплый ветер, и ему кажется, что он сейчас взлетит высоко-высоко и оттуда увидит всех: маму, папу, брата, дом и соседнюю улицу. Обязательно взлетит, как маленькая счастливая птичка – надо только забраться сначала повыше.       – Стой! Стой, …, подожди!       Кто-то пытается схватить его сзади, но он уворачивается, забирается наверх – отсюда тоже хороший вид, но, если он взлетит, будет еще лучше! – и…       Бум! Мерт дернулся, едва не свалившись с кровати. Сердце колотилось, пищал кардиомонитор, в плече угнездилась боль. За размышлениями и попытками дозвониться до Мелек он не заметил, как заснул, и, похоже, к нему заходила медсестра, а телефон опять валялся на полу, выпав из руки. Мерт поднял мобильник и включил экран. Ни одного пропущенного – ни от сестры, которая словно сквозь землю провалилась, ни от Джеляля, которому не было до него дела, ни даже от начальника Юсуфа или Эйлем. Этим вечером мир забыл о существовании Мерта Карадага… впрочем, как и почти всегда.       Мерт поморщился. Перед глазами все еще мелькали отрывки сна. Непонятного сна, потому что ему вообще редко что-то снилось, и обычно это были работа или нечто настолько фантастическое, что тянуло на сюжет голливудского блокбастера. Но ему никогда не снилось детство. Ни беспризорники и Джошкун, ни Мелек и Джеляль. Увиденное в этом сне не походило ни на что в его жизни. Оно было слишком легким, слишком теплым, слишком счастливым. Таким, каким он никогда не был…       Или он просто не помнил?       Эта мысль оказалась на удивление спокойной. Возможно, ему ввели лекарство, пока он спал, а может, все эмоции закончились во время разговора с Сарпом.       «Кстати, сокурсник, – Мерт снова потянулся за мобильником, – где тебя черти носят?» Отправляя Сарпа за одеждой, он был уверен, что тот обернется максимум за час, если решит сыграть по правилам, или за десять минут, если для вида постоит за дверью. Но прошло уже почти два часа, и опасение смешивалось с облегчением: он совсем не хотел видеть Сарпа. Ни сегодня, ни в обозримом будущем. Мало было всех проблем от сына тети Фюсун до этого, так теперь еще убийство Джошкуна и попытка его убийства.       Мерт поудобнее устроил голову и вздохнул. Он имел право арестовать Сарпа, более того – был обязан. Однако эта идея, как ни странно, не слишком вдохновляла; при мысли о бывшем сокурснике за решеткой на душе не становилось теплее. После второго пробуждения внутри вообще остались только пустота и отупение, и больше всего Мерту хотелось сбежать. Хотя бы из больницы, а лучше в тот сон, в те яркие картинки и ощущение полного счастья. К семье, которая – он знал! – была где-то там…       Была там и осталась. Теперь уже навсегда.       «А может, оно и к лучшем? – он вертел телефон, уставившись в белую стену. – Может, на самом деле все было совсем не так, как я всегда говорил?»       Это опасение преследовало его двадцать лет с самого первого дня на улице. Там все беспризорные дети делились на тех, кто помнил свое прошлое, и тех, кто не помнил ничего. Поэтому первые вспоминали, а вторые придумывали. Придумывали родителей, дом, имена и даты рождения, любимые игрушки и даже привычки. Мерт тоже фантазировал: дал себе имя, выбрал день рождения, говорил всем, что потерялся, а мама и папа до сих пор его искали и просто пока не нашли. Мечтал, что однажды настанет счастливый день, и его, продающего на пристани бумажные платочки, узнает мать, или отец заметит его силуэт, когда Мерт будет смотреть в очередное окно. Что, найдя потерянного сына, родители обрадуются, обнимут и больше никогда его не отпустят. Он всем так говорил. Он был в этом уверен.       Но иногда, когда даже оптимизма Мерта не хватало, чтобы скрасить ужасающую реальность, просыпался угрюмый внутренний голос. И тогда он думал, что на самом деле все было не так. Что родители его не теряли, а оставили на улице, потому что не любили. Что они не искали его, не ждали и не будут рады, если он появится на пороге. Что, если он придет к ним, они снова отдадут его Джошкуну.       «Возможно все было именно так? И они – отец, мать и брат – живут счастливо и не помнят о моем существовании. И Джошкун просто соврал, чтобы заставить меня уничтожить отца Джеляля… А может, их вообще не существует, и он их придумал, чтобы манипулировать мной».       Затылок пульсировал болью, белые стены давили, грозили вот-вот доломать его своим идеальным равнодушием, и воздух казался густым, как смола. Мерт никак не мог решить, что хуже: потерять последнюю ниточку к семье, которая его любила, или если бы он нашел их, но оказался там не нужен?..       В руке завибрировал телефон, он принял вызов не глядя, ожидая услышать наконец Мелек или Джеляля. Но на линии неожиданно оказался совершенно другой человек.       – Палата 1330.       Голос был так искажен неровным дыханием и, кажется, слезами, что Мерт не сразу узнал Сарпа. Сердце нехорошо трепыхнулось в ответ на прерывистый вздох, в воображении промелькнули все плохие картины, какие он только мог придумать, включая новый сердечный приступ тети Фюсун.       – Сарп? Что…       – Палата 1330, – повторил Сарп. И отключился.       Мерт уставился на горевший экран. Время было за полночь, с отъезда Сарпа прошло почти два с половиной часа, и Мерт был уверен, что тот уже не вернется. Но, выходит, Сарп все-таки приехал обратно, да еще куда-то звал… Мерт взвесил одно «за» и множество «против» и скинул одеяло.       Палата 1330 располагалась на том же этаже дальше по коридору. К счастью, потому что каждый шаг с левой ноги будил острую боль в плече, которое сводило судорогой от попыток держать руку на уровне груди, и к тому моменту, когда он добрался до пункта назначения, Мерт проклял и Сарпа, и свое неистребимое любопытство, заставившее выползти из палаты. Но все-таки он дошел. Открыл дверь. И почувствовал, как и без того нетвердая земля под ногами превратилась в желе, потому что Сарп сидел на краю больничной койки…       На которой лежал Джошкун.

***

      Мерт выглядел настолько отвратительно, что Сарп был готов испытать муки совести за то, что заставил его встать с постели… если бы сам нашел в себе смелость зайти в его палату. Но все, на что хватило собственного хваленого хладнокровия – это добрести до палаты Джошкуна, выгнать Барыша и набрать номер из последних вызовов ублюдка, который обещал ему Умута.       Сарп смутно помнил, как доехал обратно до больницы. В голове звенело, как после хорошего удара, руки подрагивали, и содержимое внутреннего кармана – две фотографии – жгло грудь через куртку и свитер. Его заметно шатало, и, пока поднимался по лестнице, каждый мимо проходивший врач счел своим долгом спросить, все ли с ним в порядке. Но Сарп не знал, был ли в порядке. И сможет ли быть, если все, о чем он думал, окажется правдой одновременно: если Мерт Карадаг действительно работал на Джеляля, если Мелек знала Умута и если парень, в которого он сегодня выстрелил, на самом деле был…       – Джошкун?.. – Мерт сделал вперед один нетвердый шаг, за ним другой. – Джошкун жив?!       Сердце Сарпа бухало так, как не заходилось даже после десяти километров пробежки, и впервые в жизни он всерьез опасался потерять сознание, которое уплывало, мешало настоящее и прошлое, реальность, и догадки, и воображаемые картины. Ему казалось, что он падает – они падают, – как с той крыши, только в этот раз высота гораздо больше, и нет так удачно наваленных мешков, которые могли бы принять на себя удары их бренных тел.       Ему все отчетливей казалось, что в этот раз они разобьются.       – Жив.       – Но… – Мерт наконец оторвал взгляд от Джошкуна, перевел на него. – Но ты же… я же… я видел…       В чайно-карих глазах смешивались непонимание и обида, и Сарп задержал дыхание оттого, как остро кольнуло под лопаткой. Полчаса назад, приехав к дверям больницы, он почти убедил себя, что все бред, ведь в Мерте Карадаге не было ничего от его Умута… А сейчас Мерт смотрел так, как маленький брат смотрел на него, стащившего со стола последнюю конфету, только разочарование во взгляде было в тысячу раз сильней.       И волосы у него ложились по пробору налево, как у мамы.       Сарп неожиданно вспомнил, что внешнее сходство Мерта с матерью мимоходом заметила Эйлем пять лет назад, когда он показал ей общую фотографию первого курса. В тот день они стояли на площадке перед Академией плечом к плечу в новенькой, еще не подогнанной парадной форме под палящим августовским солнцем и толкались, пытаясь отвоевать побольше места в плотной шеренге кадетов. Уже тогда они терпеть друг друга не могли…       Уже тогда они словно попали в бесконечную петлю, которая сталкивала их, раз за разом все чаще и сильней. А они, идя наперекор, старались держаться друг от друга подальше, выбирали из всех возможных дорог параллельные. И все равно пересекались, пересекались, пересекались, конкурировали, спорили, дрались – и не могли определить победителя, как ни старались. После каждой стычки Сарп думал: «В следующий раз!», но, когда «следующий раз» наступал, им опять что-то мешало довести дело до конца. «В драке братьев победителей нет», – говорила мама, разводя его и Умута по разным углам после ссоры. И может, оттого их противостояния никак не желали заканчиваться? Может, оттого они оставляли у него такое паршивое ощущение неправильности?..       – Я же видел, как ты убил его! – Мерт рванулся к нему, схватил здоровой рукой за свитер. – Видел!!       Сарп медленно встал. Они снова стояли близко-близко, от Мерта пахло едко-лекарственным, и белки глаз были покрыты красной сеткой лопнувших сосудов. Два часа назад Сарп думал, что это последствие ранения, а теперь понимал, что Мерт плакал. Из-за того, что считал Джошкуна убитым? Из-за того, что больше не мог получить «важную информацию»? В конечном счете из-за него?       Сарп вздохнул и аккуратно убрал державшую за свитер руку. Под пальцами бился пульс, настолько частый, что казался эхом его собственного.       – Зачем ты это сделал? Зачем?..       Голос Мерта упал до шепота, слова звучали, будто заезженная пластинка, – механически и с прерыванием на каждый вдох. Сарп стиснул зубы, вытащил из кармана сложенную вдвое фотографию, развернул. И спросил, не отводя взгляда от бледного лица:       – Это ты?

***

      В первую секунду Мерт не понял, о чем был вопрос. Мысли запутались, как кубок пряжи, радость видеть живого Джошкуна цеплялась за абсолютное непонимание происходящего, и все внимание было сосредоточено на том, чтобы не упасть от головокружения, а еще на том, что его начинало знобить, и ладонь, обхватывавшая запястье, казалась неприятно горячей.       Чтобы сосредоточиться, понадобилось усилие, и Мерт мгновенно узнал фотографию в руках Сарпа. Он и Мелек – фото, которое Мерт убрал в день, когда к нему впервые пришла Эйлем. Рамка так и осталась лежать под слоем ткани там же, где лежал второй пистолет, и в общем не было ничего удивительного, что приехавший за его одеждой Сарп наткнулся на снимок.       – Это ты? – Сарп поднял руку, словно хотел схватить за плечо, но остановился, не завершив движение. – Скажи: это ты на фото с Мелек?!       Мерт вздохнул. Случившееся не входило ни в один из его планов, и все же чрезмерной досады за столь глупо раскрытые карты он не испытывал. Почему-то интуитивно казалось, что это должно было произойти раньше или позже, но все-таки скорее раньше: он в последнее время слишком часто ошибался. «Возможно, это даже хорошо, – решил он. – Я с трудом справляюсь с Юсуфом. На тебя, сокурсник, у меня сил совсем не осталось. Может, хоть теперь ты от меня отстанешь?»       – Да, это я, – Мерт слегка пожал плечом и сделал шаг назад, чтобы прислониться к стене: ноги подкашивались от усталости. – Длинная история, которая вряд ли будет тебе интересна, но это я.       Он ожидал, что в ответ на признание Сарп удивится или разозлится (злость была постоянной реакцией Йылмаза на него, так что Мерт не слишком бы удивился), но Сарп не сделал ни первого, ни второго.       Он расхохотался.       Сарп смеялся и смеялся истерически, согнувшись пополам, и Мерт начал подозревать, что наверняка неслабо шокировал людей своей привычкой смеяться вот так же. Оказалось, со стороны это выглядело довольно пугающе… Особенно если смех резко и беспричинно переходил в плач.       Когда очередной смешок Сарпа закончился сдавленным рыданием, и он опустился на кровать, закрыв лицо ладонями, Мерт закатил глаза. По большей части он довольно понимающе относился к людям, переживающим горе, или радость, или сдвиг мозгов, но за прошедший вечер все его запасы сочувствия к Йылмазу были выбраны на сто лет вперед, и теперь он просто хотел, чтобы Сарп заткнулся. Однако вместо высказывания едкого замечания Мерт сполз ниже по стене, пытаясь перенести больше веса на правую ногу, и все-таки промолчал.       Сарп всхлипнул в последний раз и неожиданно снова встал, качнулся вперед, будто разжавшаяся пружина, сократил дистанцию между ними. Мерт подумал, что стоять друг напротив друга уже стало их маленькой традицией, согласно которой он всегда выбирал место повыше или вставал на носочки, чтобы сравняться в росте. Но сейчас было иначе: сейчас ему было физически тяжело стоять прямо, а Сарп, возвышаясь на полголовы, выглядел таким разбитым и обессилевшим, что Мерт даже не подвинулся в сторону, когда тот уперся ладонью в стену рядом с его плечом.       – Ты рос на улице вместе с Мелек?       Взгляд Сарпа был безнадежно-болезненным и так неправильно похожим на тот, которым на него смотрела тетя Фюсун, что Мерт отвел глаза.       – Да. Мы там познакомились. Потом Джеляль забрал нас, спас.       – «Спас», говоришь?.. – Сарп глухо хмыкнул. – Сколько тебе было, когда ты оказался на улице?       – Я не помню, – он поморщился. Из-за тупой иглы в затылке он не мог запрокинуть голову, чтобы смотреть в потолок, и поэтому приходилось таращиться в грудь Сарпа, в складки черного свитера. – Три или четыре… Я не знаю.       – А ты вообще знаешь, сколько тебе лет?       Мерт вздрогнул, съежился. Йылмаз каким-то образом всегда умудрялся бить его в самое больное место.       – Какая тебе разница, сколько мне лет? Чего ты мне допрос устраиваешь, а?! – злость на самого себя, расклеившегося от пары вопросов, придала немного сил, и он ткнул Сарпа кулаком в грудь. Гораздо слабее, чем стоило бы, и абсолютно безрезультатно. – Отстань, оставь меня в покое! У тебя других дел нет? Чего ты ко мне прицепился?!       – Ты – мое дело! – Сарп схватил его за воротник рубашки, но так и не дернул, только сжал кулак до побелевших костяшек. – Ты – дело всей моей жизни!       Он умолк, поджал губы, словно осознав, что сказал лишнее, а Мерт от неожиданности даже не нашел что съязвить в ответ на такой откровенный бред.       – Сокурсник, ты головой ударился?..       – Ты помнишь фото? – переход от яростного Сарпа к уставшему занял меньше секунды, и он сунул ему под нос еще одну фотографию. – Это фото – ты помнишь его?       Мерт мазнул взглядом по снимку и кивнул. Конечно, он помнил. Это фото выпало из куртки Сарпа в ту очень долгую ночь, когда они обменялись кровными долгами и наговорили Юсуфу и Джелялю несусветную чушь, чтобы прикрыть собственную неспособность убить или оставить умирать человека, каким бы раздражающим он ни был. Мальчик, чье лицо на фотографии заляпала кровь, был, по словам Сарпа, им самим, а по убеждению Мерта – пропавшим Умутом, но доказать или опровергнуть он не мог ни одно из этих утверждений.       – Помню. И что с того?       – А то, что на этих фото один и тот же мальчик! – Сарп метнулся к койке, схватил их с Мелек фотографию и швырнул обе ему в лицо. – Один и тот же! Слышишь?! Один!!       Сарп замер, сжимая и разжимая кулаки, хватая воздух после крика, беззвучное эхо которого осталось метаться по палате. Мерт дернул подбородком. Слова, брошенные в него вместе со снимками, едва достигали сознания, падали на пол в кучу к смятым и затертым пальцами фотокарточкам. Они лежали изображениями вверх: он с Мелек на фоне старого дома Джошкуна и безлицый худой мальчишка в кофте со слишком длинными рукавами.       – Что ты несешь? Ты же сказал, что на фотографии изображен ты!       «А ты ему будто бы поверил? – едко напомнил внутренний голос. – Ты же знал, что он врал».       – Я соврал, – и Сарп вторил его догадкам, снова заводя за голову сцепленные в замок руки. – Я соврал! Здесь действительно изображен Умут! Умут, только не такой, каким был в день похищения, а старше.       Мерт прикрыл глаза, всей спиной ощущая холодок шершавой стены. Она была сейчас единственной постоянной в царящем вокруг и внутри хаосе, потому что он не понимал. Не понимал, что происходило, и как так выходило, и что все это значило – если хоть что-нибудь вообще имело значение…       – Это фотография была в вещах отца, возвращенных из тюрьмы. Умута похитили вскоре после того, как отца забрали, и… Ты видел надпись на обороте. Отец очень много знал о делах Джеляля… а Джеляль наверняка очень этого боялся. И он заставил отца молчать.       Тон Сарпа изменился, перестал был надрывным, и теперь он просто констатировал факты настолько неэмоциально, что Мерт не хотел это слушать, потому что это было так неправильно. Неэмоциональность Сарпа по отношению к нему казалась неправильной, чужой, и мелькнула даже дикая мысль: «Уж лучше бы злился».       Сарп тем временем опустился на кровать, и Мерт окончательно сполз на пол, к разлетевшимся старым фотографиями, на которых – на обеих – был… он?       – Но… меня похитил Джошкун… – он поднял снимки, свел вместе, словно эти две глянцевые карточки могли залатать дыры в пазле из семи тысяч деталей его жизни. – А отец Джеляль забрал меня и Мелек с улицы…       – Зачем?       Мерт скупо пожал плечами, не поднимая взгляда, лишь отдаленно чувствуя укол боли в ране. Как будто он не задавал Джелялю этот вопрос, как будто сам не задумывался над этим: зачем богатый и влиятельный человек забрал к себе двух оборванцев? Джеляль отвечал «потому что надо делать добро», и Мерт верил. Верил столько лет, пока не оказалось, что Мелек – родная дочь Кебабщика. В тот день «доброта» Джеляля приобрела совсем иной оттенок – оттенок крови и лжи, в котором снова появилась тень забытого детского вопроса: зачем? Зачем Джеляль Думан вместе со своей дочерью забрал и его, чужого незнакомого ребенка? Потому что попросила Мелек? Потому что проявил доброту?       Или потому что он был ему нужен?       «Ведь ты сделал так, что обо мне никто не знает: ни твоя жена, ни твой сын, – Мерт потер большим пальцем пятно крови, закрывшее лицо Умута, – ни даже самые доверенные твои люди. Только ты, Кебабщик, и Мелек – вот и весь список…»       Он тысячу раз пытался понять, почему Джеляль так поступал с ним. Почему даже «призрака» Давута привел в дом, а его, тогда десятилетнего ребенка, отправил в интернат, как только на горизонте появилась Йешим. Почему запрещал звонить и приезжать, почему не отпустил Мелек на его выпускной, почему… Почему Кебабщик был в такой ярости, когда зимой после первого семестра Мерт, сидя в своей новенькой квартире с «отцом» за чашкой кофе, рассказывал об учебе в Академии и соперничестве с первым парнем курса. Мерт как сейчас видел перекошенное лицо Джеляля в тот миг, когда прозвучало имя – Сарп Йылмаз.       «А ты ведь не знал, Кебабщик, – ему вдруг стало смешно, только смех не находил выхода. – А ты ведь не знал… А я был всего лишь инструментом для достижения твоих целей, не так ли?»       Мерт потер затылок. Голову сковало стальным обручем боли, и это никак не проходило. Было даже странно, что такой светлый сон оставил такое отвратительное последствие, словно…       – Ты упал.       – Что?       – Шрам на затылке. Ты упал.       Мерту показалось, что его сердце по-настоящему, совсем-совсем взаправду ухнуло в желудок, когда Сарп усмехнулся и, отведя руку назад, на себе обозначил короткое горизонтальное движение. И с этим жестом все детали пазла наконец сложились, потому что об этом знала только Мелек – о том, что у Мерта на затылке, выше линии роста волос, действительно был горизонтальный шрам. Он был там с детства, того детства, которое он совершенно не помнил… но которое за него помнил его старший брат.       – Как?..       Он не закончил, но Сарп понял.       – Мы часто играли возле дома: ты прыгал с каменной ограды, я тебя ловил. Однажды ты убежал вперед, залез на стену и спрыгнул… Я не успел ни остановить, ни поймать. Разбитый затылок, «скорая», тебя зашили, мне влетело. Остался четкий шрам, и мама перестала тебя коротко стричь…       Сарп запнулся, зацепившись взглядом за его растрепанные волосы, и Мерт вернул ему слабую усмешку – именно этот почти пятисантиметровый шрам он всегда прикрывал длинными волосами. А еще он засыпал от музыкальной шкатулки, обожал тетю Фюсун и почему-то, сколько Мелек ни пыталась его принарядить, просто ненавидел рубашки в клетку.       – Все так запуталось, abi, – вырвалось у него непроизвольно. – Все так запуталось…