похороны

Одним из самых первых его воспоминаний были похороны его grand-mére. Бабушкой он называть её не решался — уж больно строг был её взгляд из-под густых бровей, уж слишком ровным был пробор седых волос и до скрипа было аккуратным чёрное скромное платье, отдающее благородной стариной на потертых рукавах. Тогда они ещё жили в Варшаве и похороны проходили в маленьком скромном храме, в колоннах которого были замурованы сердца многих польских поэтов. И не только поэтов по профессии, а поэтов в широком смысле слова. То утро началось для него неприятно. Матушка была вся в слезах, постоянно протирала красные глаза беленьким платком, цепко держала его за руку, почти до боли, пока вела его по улице. Grand-mére жила в отдельных апартаментах, в нескольких улицах от них, и для Дани было очень необычным чувство, когда он не увидел её скрюченной фигуры в привычном месте в кресле, в противоположном углу от окна, завешенного тяжёлыми шторами. Почему-то ему казалось, что она всегда, постоянно сидела в этом кресле, даже когда они уходили, и принадлежала она этой комнате так же, как стол для шахмат или занавески. Её фигура расползалась по всей комнате, ею становясь, подол непременно тёмного платья сливался с тенью под креслом и с ковром, ковёр переходил в шкафы из лакированного тёмного дерева, которые окутывали стены комнаты. И воздух был тяжёлый, будто в комнате этой никто не жил, затхлый, с привкусом старой ткани и пыли. И глаза её, смотрящие, как глаза хищной птицы, всегда его пугали, но матушка подталкивала его рукой в спину, и Даня, спотыкаясь о ковёр, подходил, смотря в пол и на морщинистые руки, лежащие спокойно, как на картине да Винчи, дышал тихо-тихо, будто стараясь не сдуть какой-то пыли, которая покрывала всё тело старухи. Одна из морщинистых рук поднималась, гладила его по голове — неприятно, неласково, властно, — и скрипучий, медленный голос что-то говорил. С длительными паузами, которые маленький Даниил непременно выжидал, не решаясь поднять головы. И вот фигура из кресла пропала, как паук из центра паутины, а паутина тут же потеряла свое очарование, опадая и распускаясь на дряблые ниточки. Кресло стало пустым, посреди комнаты стоял гроб — украшенный, дорогой, а в нём виднелись очертания рук и лица. В свете свечей оно казалось выточенным из воска и будто прозрачным, но как бы Даниил себя не пытался уверить, у него оставалось ощущение, что тяжёлые веки сейчас поднимутся, устремляя взгляд на него, и из груди послышится тяжёлый, хриплый вздох, такой, каким вздыхают старые книги, которых никто не брал в руки несколько десятков лет. В комнате было душно, вокруг стояло много людей, матушка вела его за руку к гробу, попрощаться. Но он не дошёл. Перед глазами всё пошло чёрными пятнами, сначала с краю, а потом затмевая зрение, на уши спустилась удивительная тишина, и он понял, что если сейчас не уйдёт, то случится нечто плохое. Выдернув руку, он понёсся к выходу из комнаты, задев ногой какой-то стул, на звук чего наверняка все обернулись, но его это не сильно волновало — надо было где-то найти свежий воздух. На кладбище он постоянно дёргался и чесался — траурный воротничок противно натирал шею, да и вся одежда сидела на нем просто ужасно. Кажется, тогда к нему пришла мысль, вызванная усталостью и детской обидой — "Ах, как было бы хорошо, если бы никаких похорон не было!", которая потом потянулась к свету, становясь новаторской и возмутительной идеей о бессмертии, идущей против всех законов природы.