Глава 1.1. Прошла пора грез

Меня разбудил звон подков о мостовую. Я перевернулась на бок и с головой накрылась одеялом. Лежать в теплой кровати было невыразимо приятно, и дремота быстро взяла свое. Явь перемешалась со сном, и в голове мелькали образы то голубого платья с розами, то горе-жениха, то флакона с духами. Воспоминания дарили спонтанную радость, как вино, но подковы за окном звенели все настойчивее. Скоро к ним добавились недовольные голоса: какие-то мужчины ругались и не стеснялись в выражениях. — А ну пшли отсюда, сброд! — раздался тонкий юношеский голос брата, чья спальня была по соседству. «Сброд» в долгу не остался, крики превратились в вопли, и мое настроение безнадежно испортилось. Боги, я ведь только что снова была высокородной девой, завидной невестой с кучей нарядов и слуг. Я ненавидела этот сон-воспоминание, потому что он снился постоянно! Во всех подробностях, издевательски напоминая о случившемся. — Сосунок! Спускайся и скажи мне это в лицо! — прохрипели за окном. — Сейчас спущусь! Выбирай сторону, в которую драпать будешь! — Осберт, живо уймись! — Я подскочила и ударила кулаком в стену. Брат правда мог пойти. Ему пятнадцать — ужасный возраст. Одно самомнение и желание всем доказать свою самостоятельность. Хотя, может, он просто хотел думать, что не все решают деньги и влияние, которых мы лишились, возможно, навсегда. Мне бы тоже хотелось в это верить, но трудно не растерять грезы после стольких лет прозябания. Я оглядела свою комнату: дощатые стены выглядели голыми, потолок — низким. На полу лежал затоптанный темно-красный ковер, в углу сгрудились сундуки, из которых торчала одежда, потому что мне самой приходилось здесь убираться. Я привыкла к этой комнатушке, но сны не давали забыть о роскоши старого замка. Его забрали у нашей семьи, как и другое имущество, из-за вероломства отца. Понимаю, что он хотел как лучше, но иногда обида так сильно клокотала внутри, что было невозможно разговаривать с ним и не дерзить. Хуже всего то, что он даже не понимал, насколько все плохо и как мне трудно. Отец до сих пор верил, что мой муж вернется и заберет нас отсюда, туда, где мы будем жить по-королевски. Глупости. Его никто не видел со дня свадьбы, то есть уже шесть лет. Доходили только слухи: лорд Гайди поднял восстание, лорд Гайди проиграл, лорд Гайди скрывается... Гайди — прозвище, как я узнала позже. Он и лордом-то не был, всего лишь одним из сыновей князя, правящего клочком земли в самой неприметной точке на карте. Там он пытался захватить трон, но не смог и прятался у нас в Ильмисаре. — Елена! — Дверь скрипнула, и в комнату просунулось Осберт. Острые скулы, нос и подбородок странно смотрелись в обрамлении густой копны волос. Темно-коричневых с насыщенным рыжим оттенком, как и у меня. Только веснушки у брата выглядели ярче. — Мама велела тебе спускаться, — сказал Осберт. — Ты опять не постучался! — Ты же не спишь. — Действительно! Зачем же тогда стучать, ума не приложу… Стой! — Осберт попытался скрыться, но мой голос остановил его. — Принеси воды умыться. Дверь печально заскрипела, и брат всунулся в комнату по пояс. Он скривил излюбленную гримасу и перестал на себя походить. Иногда казалось, что ему не собрать обратно свою физиономию. — Перестань, это было мило в детстве, а сейчас ты похож на дурака, — прыснула я, — принеси, ты все равно пойдешь мимо. Осберт закатил глаза и исчез в коридоре. Удивительно, но через несколько минут он вернулся с кувшином и глубокой миску. Наверное, теперь не одну неделю будет раздавать мне поручения за то, что втащил кувшин аж на второй этаж. Вода оказалась холодной, и я с сожалением вспомнила горячую ванну из сна и запах масла из ветивера. Теперь масла редко появлялись в нашем доме, а ванну и вовсе никто не принимал — негде было хранить, да и наполнять неудобно. Ледяное умывание оказалось последней каплей. В один момент стало все мешать: кувшин, крышки сундуков, платья попадались не те. Я со злостью грохотала всем, к чему прикасалась. Бедность стала обыденностью — меня душила обида. Было бы легче думать, что отец не знал, за кого выдавал меня. Но нет, он все понимал. Насколько я знала, даже сам предложил свои услуги Гайди, когда наш король отказал ему в убежище. Матушка рассказывала, что он намеревался скрыться и продолжать воевать за трон, но, чтобы удержать его, требовалась благоволение Ильмисара. Наша страна была огромной по сравнению даже с самым большим княжеством и могла свергнуть любого неугодного правителя. Гайди понимал это и женился на мне ради поддержки отца, который тогда имел влияние на короля. В случае победы я стала бы княгиней, и вся семья получила бы куда больше привилегий, чем в Ильмисаре. В случае проигрыша Гайди ждала казнь. Наш брак был тайным и не консумированным — никто ничего не узнал бы. Жаль, что для бракосочетания требовались свидетели: думаю, это кто-то из них донес на нас королю. И сейчас, вместо атласа и бархата, мне пришлось надеть платье из коричневой шерсти. Простое, украшенное только рядом пуговиц на груди да кружевом нижней рубашки на рукавах. Причесываться я не любила больше всего. Низкородные носили короткие волосы, чтобы они не мешали заниматься делами, поэтому матушка запрещала мне стричься: надеялась, что когда-нибудь наша жизнь изменится. Раньше я была не против, но за последние годы мои волосы истончились и смотрелись некрасиво. Приходилось прятать их под капор или собирать в пучок, как сейчас. Спустившись в столовую, я увидела, что все уже собрались за столом. Отец сидел во главе, в старой накидке из черной норки; в своем воображении он до сих пор был лордом, и не важно, что мех протерся, белую плитку на стенах покрывали трещины, а на столе не было даже скатерти. Деревянная посуда смотрелась убого, как в крестьянской лачуге. — Елена, ты опоздала, — тихо сказала матушка. Она сидела напротив отца и куталась в серую шаль. Маленькая и печальная, с проседью в светлых волосах, всегда затянутых в тугой пучок. Иногда казалось, что она никогда и не была той изящной леди с уверенным взглядом, которую я помнила. Это оставалось грустным до сих пор. Стыдно признаться, но на нее не хотелось смотреть без необходимости, чтобы в груди не тяжелело от скорби. — Прости, мне пришлось долго ждать, пока вода нагреется, — ответила я и взглянула на Осберта. Он скривил рожу, а затем быстро повернулся к отцу: — В королевский полк все еще набирают солдат. На службу берут уже с шестнадцати, я мог бы записаться… — Кэйа! Ну где ты там! — неожиданно рявкнул отец, и все замерли. Его злили подобные разговоры, но Осберт все не унимался. — Кэйа! — Выместив раздражение, отец уже спокойнее взглянул на него. — Тебя ни за что не примут. — Я же пойду простым солдатом. Кто вспомнит, кто я? — Вспомнят, уверяю тебя. И солдатом ты не будешь — ты же мой наследник. Подожди, пока что наша семья в опале, но это не навечно. Услышав это, мне тоже захотелось крикнуть, только на отца. «В опале»? «Не навечно»? Да король отказался от нас и проклял в назидание другим. Я посмотрела на отца в надежде отыскать хоть каплю тоски. Но нет, он был спокоен, как всегда. Интересно, отец помнил, как его бросили в темницу, когда тайный брак раскрылся? Представлял ли, как плакали мы с матушкой, когда в замок пришли солдаты и начали вскрывать личные письма, рыться в вещах и срывать с нас драгоценности? Я помнила, потому что никогда в жизни так не боялась. Знакомый мир рушился на глазах, обнажая другой — темный и злой. Все, что у нас было, отошло казне. Отца хотели казнить как предателя, но Гайди скрылся — слава Богам! Видимо, король надеялся, что он попытается связаться с нами, или что мы сами найдем его, поэтому нас сделали сыром в мышеловке и передали на попечение мужа сестры. Разумеется, в его замке не могло быть таких родственничков, так мы и оказались в его городе, ведя жизнь низкродных. Какое-то время за домом наблюдали. Возможно, на нас уже махнули рукой, а отец все ждал новостей от лорда Гайди: если от отвоюет трон, то не сможет отмахнуться от меня, ведь мир был уверен в том, что мы женаты. Без официального развода законность всех его потомков будет поставлена под вопрос. Ему придется или сделать меня княжной, или хорошенько заплатить за согласие на развод. Вот тогда можно будет рассчитывать на помощь родственников и старых друзей, если королевские палачи не доберутся до нас раньше. — Тебя не примут на службу в этом королевстве, и тебе известна причина! Он все еще спорил с Осбертом, рассуждая о достоинстве и благородной бедности: — Ты — сын лорда, потомок древнего рода. Такие, как мы, командуют войсками. Я умру от стыда, если ты станешь простым солдатом! Осберта ухмылялся и бросал на меня взгляды. Матушка вытащила из-под шали свою тонкую руку и убрала с лица невидимые волоски. Ее движения были настолько плавными и легкими, что выглядели неосознанными. Наверное, отчасти так и было, и она дремала с тех пор, как мы оказались в этом доме. Из коридора послышались громкие шаги, в них так и читалось: «Не-на-ви-жу-вас-всех!». В столовую залетела Кэйа, и от вида ее хмурого лица у меня на душе потеплело. Она не изменилась за прошедшие годы, даже носила то же платье, но теперь выцветшее и в заплатках. Хотя волосы у нее наверняка поседели, но из-за вечного чепчика на голове этого никто не знал. В руках Кэйа держала большую миску. Подойдя к отцу, она опустила в нее половник и положила кашу в тарелку, затем пошла к матушке, сопя и продолжая топать. Мы с Осбертом наблюдали за ней и сдерживали улыбки. Видят боги, я готова была вечно любоваться этими резкими движениями и взглядом, будто метающим молнии. Кэйа всегда была раздражительной, а когда мы потеряли свое положение, так и вовсе забыла страх. Думаю, посторонние приходили в ужас от ее манер, но мы-то знали, что на них не стоило обращать внимания. Сердце у Кэйи было добрым, ворча и скрипя зубами, она всегда приходила на помощь, не спала ночами, чтобы поправлять одеяло или приносить молоко простуженным членам семьи, и никогда не проходила мимо того, кто выглядел расстроенным. К тому же, из всех слуг только она осталась с нами, согласилась превратиться из няньки в служанку, выполняющую грязную работу. В мою тарелку с размаха шлепнулась каша, и несколько капель попало на ладонь. «Мы тоже тебя любим», — подумала я и быстро облизнула руку. — Елена! — рявкнул отец так неожиданно, что стало страшно двигаться. — Что ты делаешь? Как ты можешь так себя вести!.. Сядь прямо, немедленно! Позвоночник вытянулся сам собой: воздух будто затвердел и сковал тело, вытягивая, мешая повернуться. Сам отец никогда не порол меня и не наказывал, но противиться его заполняющему голосу не получалось, хоть и хотелось. Словно букашка в грозу, я сидела и боялась вздохнуть, но в конце концов убедила себя, что крыша не рухнет мне на голову в любом случае. — И чему ты только учишь моих детей? Они же не имеют никакого понятия о манерах! Отец разошелся и накинулся на матушку. Казалось, что воспоминания о былом величии защищали его от действительности и одновременно терзали. Смелости прибавилось, но стоило взглянуть на отца, как стало не по себе от его красного лица и блестящих глаз. А ведь он совсем не изменился: те же пухлые щеки, густые, коротко стриженные волосы, брезгливо изогнутые губы. Он будто и не переживал ни за что. — Что ты смеешься? — Дошла очередь до Осберта. — Когда родители говорят, ты не должен им мешать своими смешками. Жуй с закрытым ртом! «Да, умение красиво жевать ему сейчас необходимо больше всего. Ни армия, ни возможность чего-то добиться, ни поддержка. Главное — правильно есть кашу!» — думала я. Отец повернулся ко мне: — Так и держись всегда, не дай Боги кто увидит — позора не оберешься. Опаляющий гнев заставил меня отвердеть, как глиняную фигурку. Сердце быстро забилось, и воздуха перестало хватать, я неотрывно смотрела отцу в глаза, чего он не любил. Не знаю, зачем… Наверное, ждала еще одной вспышки гнева, чтобы можно было закричать в ответ. Мне это требовалось уже много лет, но наглости не хватало. Лицо отца смягчилось, краска сошла с небритых щек, а глаза стали ласковыми, только блеск в них выглядел тоскливым. Такое иногда бывало; не знаю, как, но отец видел, когда я готова была сорваться, и всегда смягчался. В эти редкие мгновения казалось, что сейчас он скажет, что любит меня и не хотел, чтобы все так вышло. «Скажи, прошу, — молила я про себя, — мне нужно это». — Осберт, как ты умудряешься чавкать даже с закрытым ртом? — уже спокойно сказал отец и отвернулся. — Прекрати сейчас же. Он уткнулся в свою тарелку, а я еще долго не могла пошевелиться. В груди расползалось что-то холодное и пустое, как бездонная яма. Наверное, то же чувствуют собаки, когда хозяева выбрасывают их на улицу — за что? Мне ведь не нужно многого, хватило бы и добрых слов, сочувствия для старой девы, жизнь которой вряд ли изменится еще раз.