Холодные руки

— У тебя холодные руки. — А тебя это волнует? Всё заканчивалось и начиналось циклично — касание рук, фарфоровый холод и злость; а потом по-новой. Его прошлое — для Мегистус запретная тема. Но ей, как астрологу, каждая звезда, каждая её яркая пылиночка была интересна. В конце концов, хоть их отношения крайне сложны — подобно ростку красивейших цветов, что вынуждены выживать средь дюн пустыни. И они были точно такими же — прогрызали свое существование, свою странную любовь в этом мире… даже в простой попытке просто поговорить. — Я же знаю… Куникудзуши. Вынужденная пауза. Мегистус прознала многое; и многое подсказывали ей не только звезды, но и его наполненное эмоциями лицо. Если Скарамучча и выглядел в своих же собственных глазах непринужденной куклой с одним выражением глаз, бровей и губ — то Мона видела совсем иное. Как говорится — словно в воду глядела. — Не лезь не в свое дело, Мегистус. Как и всегда — двери в его сердце заперты. Или же за этими створками — попросту пусто. И астролог это знала. Лишь закипала — чувствовала, как тяжело руками яркую звезду себе ближе и ближе притянуть. Как тепла та, глубока, но как далека; и чертовски холодна от этого расстояния. Её это злило, но себя она сдерживать умела прекрасно. Хоть и была как юноша напротив — думающая, что на лице той сплошное спокойствие. Как у куклы, но… у Мегистус буквально скрипели зубы, а брови недовольно кривились к переносице. — Достал! Дай же мне с тобой просто поговорить! Ведешь себя, как избалованный ребенок. Со злости та явно вспылила. Знала, знала, что у Скарамуччи… И детства не было; что тот явно не вырос. И того пронзили воспоминания, словно острые копья, которыми так умело владела Райдэн. И правильнее будет сказать в его случае — собственная мать, что бросила своего ребенка под грифом «неудавшееся творение». Куникудзуши рассмеялся. Хватая Мону за руку. Его движения выверенные, ядовитые. Это не тот Скарамучча, что загорался, словно лиловая вспышка в небе. Он был на удивление расчетлив. Но его руки… — А что мне остается? Что мне остается, черт побери, Мегистус, после того, что ты видела? Поговорить с тобой? Упаси! Тебе не понять. До мерзкого скрипа он сильнее сжал её ладонь. Моне оставалось только жалобно пискнуть. — У тебя… действительно холодные руки. И сердца нет. Пусти. Она была готова разрыдаться. Попытки поговорить — всегда-всегда — сталкивались о разные восприятия одного и того же. И ладно бы это, но… словно молния; словно водяная буря — сталкивались и их эмоции, не давая прочувствовать друг друга четче, глубже; сделать наконец-то шаг друг к другу. — Ты можешь просто помолчать? Действуешь на нервы. Он ослабил хватку, однако это не означало того, что Куникудзуши отпустил Мегистус Мону прочь — вовсе нет. Он сделал шаг — пусть и детский, инфантильный — чтобы поговорить с ней по душам. И та, спотыкаясь в спешке нога об ногу, падает тому в объятия. Холодные, как инеевый мороз в Снежной; как раскат молний вдали кромки изнеможённых небес. — Пусти, я же сказала… Шестой зубами скрипит — приказано же той, гордому астрологу, молчать — так пустит молчит. Сильнее сжимая руки той и ядовито улыбаясь… Скарамучча мог лишь шикнуть на Мегистус и утянуть сильнее ту в собственное плечо, слыша лишь теперь неразборчивое гневное бормотание той. — Тебя это не должно волновать. — Почему? До Мегистус явно не доходит — почему его, Куникудзуши, прошлое волновать ту не должно? Она коготками сквозь инадзумские одежды царапается, словно назойливая до правды кошка. Сказителю остается лишь недовольно цыкнуть. Пригрозить бы той молнией да побольнее… Только он уже не мог. Что-то останавливало его. — Это не твое дело. То, что было, осталось в прошлом. Люди и Божества… — Сказитель горько и одновременно с тем — надменно — усмехается сквозь зубы, — предавали и будут предавать. Даже ты. Мона губу закусывает. Вот что он о ней думает. Другого она и не ожидала. Лишь покорно и с обидой прикрыла глаза, ресницами длинными скользя вдоль шелковистых, ничем не пахнущих одежд. Но даже несмотря на его слова… она найдет, что ему сказать. Найдет ту звезду в его пусть и отсутствующем сердце. — Это… Не так. Ты дурак, — проронила та в аккурат, — пусть я и могу умереть однажды, но это не значит, что я предам тебя. Не будь таким самонадеянным, ведь тебе понадобится куча усилий, чтобы отделаться от меня, хмпф. Мона на ухо тому назойливо и специально засопела, лишь краем щеки тому ложась на плечо. Так она молча показывала те самые теплые к Сказителю чувства. И руки… переплетает между собой, чувствуя фарфоровый холод и остроту его тонких, выточенных пальцев. — У тебя руки всё еще холодные. — Лучше скажи: сколько же мне потребуется усилий, чтобы отделаться от тебя, а? И на этой ноте он мог в ответ лишь сжать её ладонь.