Часть 10

Воспоминания Карнет. До брака. «Я дочь благородного дворянина с большой родословной, любящей репутацию и избегающей всяких скандалов. Я дочь дворянина, представителя старинного рода империи Ангелис» - проговаривала девочка десятки раз подряд хриплым, давно севшим голосом, погоняемая суровым взглядом воспитателя…

Карнет открыла серые глаза. Невыспавшееся сознание мелькнуло во взгляде, невесомо скользнувшем по серому потолку казармы. «Мда, ничего не меняется. К счастью» Никакие отличительные черты внешности, хоть сколько-нибудь могущие выдать её за благородную леди, генетика Карнет не подарила. Хотя и женской красотой, той самой, что появляется у любой девочки, уже перешагнувшей пору в шестнадцать лет, вовсе не обделила. Но подобная красота отличалась разве что посредственностью. Зеркало привычно отразило ничем не приметную мисс невзрачность. Эта красота - из разряда обычных, тех самых, что служат фоном для красивых поз красивых моделей на красивых картинах, или массовкой на спектаклях, чтобы красивое казалось ещё краше, чем оно есть на самом деле. Ничего особенного, только отдалённо, в общих чертах и лишь в сравнении с сюжетами определённых слухов, в ней украдкой угадывались оттенки старинной благородной крови. Серые глаза, русые волосы и закруглённые черты бледного лица – и в придачу тонкое тело без выраженных форм. Карнет привстала и пошла самостоятельно умываться: только грация, обретшая в тернистых условиях жёсткость и несгибаемость, грация, с малых лет выверенная муштрой чёрствой гувернантки, выдавала в ней аристократку до мозга костей. И горделивый взгляд человека, не привыкшего к вниманию и любви, и не верящего ни в них, ни в людскую человечность. Таковы все аристократы. «И впрямь, зачем назначать мне служанку, верно, папенька?» Холодная вода блеснула по заспанной физиономии, нисколько не отрезвляя. Ежедневный ритуал, сходный с медитацией: умыться, заплести высокий хвост, надеть строевую форму. «Верно, я ведь дочь благородного дворянина» - немая усмешка непроизнесённым мыслям. Незаконнорожденный ребёнок его и покойной императрицы. Ещё в детстве Карнет обрела славу в качестве клейма на раздутой родословной правящей семьи и собственной фамилии. Девушка застегнула ремень на высоких сапогах и приступила к заклепкам на камзоле. Плод порочной связи вне закона и позор по существу, отвергнутый всеми, даже собственными родителями. В опале у мачехи и у самого императора, первопричина всех бед, которая сбежала из дома в армию. Козёл отпущения для любой осечки в светском обществе. Карнет вздохнула глубже: всё по-прежнему прекрасно, как и вчера, ведь вот он - запах свободы. «В который раз благодарю тебя, Бог, или ещё кто, за то, что этот закон всё же издали»: закон, наконец позволивший женщинам вступать в армейские ряды. Деревянная дверь одиночной комнаты недовольно проворчала звуком несмазанных крючков и петель, но тут же поспешно заткнулась от обратного хлопка. Здесь Карнет уже полтора года служит в рыцарской гвардии и оправдывает своё происхождение перед обществом. Она силой воли и упорством терпеливо, день за днём, заставляла каждого мужлана признавать её, как равного им рыцаря. Массивный мужчина подвинулся чуть дальше, пропуская «ледяную принцесску» к столу. Карнет послушно села. - Я слышал, что женщины в армии существуют лишь для одного дела, - послышалось неподалёку. На мгновение ложка Карнет зависла в воздухе, крепче сжатая мозолистыми пальцами. Она усмехнулась: посреди войны, а такое городит. «Новенькие, стало быть, прибыли…» Карнет проигнорировала выпад, адресованной только ей, единственной женщине, сидящей в этом помещении. Живот незаметно напрягся, слегка подтянувшись вместе с набедренной бляжкой, внутри которой прятался боевой тесак. Каждые четыре месяца появляются рекруты-неженки, протежированные маменьками и папеньками, наивно полагающими, что их политические выродки что-то стоят и выплывут на попечение прямиком к кронпринцу. Девушка продолжала завтракать уже ставшей за всё время безвкусной похлёбкой, в которую повар явно с каждым месяцем всё наглее норовит не добросить ингредиентов. Между тем, новый рекрут предпочёл не останавливаться, боясь быть опозоренным перед двухдневными сотоварищами: – Ребят, а кто-нибудь знает, почём расценки у этой? – интонация ещё гаже прежней. Карнет потянула шею и продолжила есть. «Обязательно в утро, которое вроде кажется добрым, появится придурок, что будет сбивать с нужной мысли и портить настрой, куда ещё лучше…» Булка как-то неестественно громко хрустнула, отдавая кусок себя на съедение. Сзади послышались звонкие шаги сапог, что наверняка ещё пахнут свежей краской из натуральных материалов. Из совсем новой, не разношенной кожи. Над правым ухом склонились: – А кто это тут меня игнорировать вздумал? Голубая кровь к простым смертным спуститься не даёт? – сзади присвистнули на такой поворот событий. Карнет долго терпит, но бьёт больно, если её довести. Нога перелетела через скамью, правая рука расчехлила нож и приставила его к светлым гусарским усикам провинциального аристократишки. Тот смотрел сначала удивлённо, однако, спустя каждую последующую секунду его взгляд становился всё наглее и пошлее. Била бы больно, если бы только ей было это разрешено. «Вот урод.» Карнет сбрила краешек усиков отточенным ножом с тихим шёпотом: «Не. Стоит. Ко мне. Лезть.» и опустила нож, но продолжала смотреть с неприкрытой ненавистью в эти поганые глаза. Глаза действительно зажравшегося аристократа, который две недели не трахал свою элитную проститутку всея деревни, и теперь хотел чего-то оригинального, поэкзотичней приевшегося. По Уставу она не могла ему навредить и предпочла отступить, бросив еду недоеденной. Коротко остриженные ногти больно врезались в кожу ладоней, Карнет прикусила изнутри щёки от злобы и прошла в оружейную, ощущая желание побыть одной, острейшее, словно полированное лезвие, поднесённое к пульсирующим вискам. Сколько ей ещё придётся терпеть это издевательство, она не знала. Оставалось механически выполнять давно заученные действия: отточить ножи, начистить ружья, натереть мечи до блеска… Много времени, чтобы успокоиться, к счастью, вовсе не понадобилось, ведь вернуться в поместье Рутан – намного, куда хуже для неё. Давно расставленные приоритеты грозящих участей помаячили на границе сознания и исчезли, оставив горечь от сделанного когда-то давно выбора. То место съедало хотя бы тем, что существовало, пусть очень далеко, так далеко, что добираться до него придётся дня три кряду, но даже этот факт не утешал. Поместье со всеми тёмными закоулками и криками, с унижениями и болью, которые Карнет испытала в его стенах, преследовали в воспоминаниях, мыслях и даже ночных кошмарах. Она полагала, что, съехав от Рутанов, избавится от всего того ужаса, что вселился в её душу по милости родственников, но на деле всё оказалось вовсе не так просто. Рутаны и их проклятый дом прочно обосновались в её собственной голове, и никак не хотели оттуда уходить. Поэтому Карнет стремилась забыться работой, изматывая собственное тело так, чтобы за делом не мог включиться ум, который рано или поздно, но обратил бы взор к прошлому. Тому прошлому, что большей частью Карнет и вовсе не помнила, потому как долго хотела его забыть, а сейчас – не вспоминать. В верхнем, слегка запыленном углу дважды прозвенело оповестительное устройство: через десять минут взводу необходимо быть на плацу в полном составе. Карнет в быстром темпе побежала до своей казармы приводить в порядок форму, и спустя восемь минут уже стояла на обширной площади, посреди которой установили трибуну. Девушка опустила серьёзный взгляд. Просто так главные никогда трибун не вывозят на плац, а значит, или приехал кто-то важный, чего по календарному плану смотров быть не могло, либо случилось что-то из ряда вон на фронте. По рядам ходил тихий гул, солдаты оглядывались друг на друга в непонимании того, что происходит. Наконец, на деревянную трибуну взобрался упитанный седой старик, совсем не подходящий по комплекции той тощей деревянной коробке, за которой стоял. – Рад! – он намерено очень громко произнёс в акустику первое слово, ударившее силой звука по бродившему шуму, утихомиривая всех. – Приветствовать собравшихся. Сегодня я срочно явился на эту базу, чтобы сообщить важную новость. У всех присутствующих есть шанс проявить себя. Его Величеству, правителю, Великой Империи Ангелис, нужны пятеро лучших из вас. Вас взращивают, как военную элиту, и эта элита нужна сейчас для формирования его личного спецотряда... Мы решили произвести конкурс, на основе которого подведём результаты и узнаем, кто лучший из всех. …В это нелёгкое время, династия обращает свой взор на её преданного и давнего союзника – аристократа. Не посрамите солдатскую честь, господа! Покажите, на что вы способны! Карнет сдерживалась, лишь бы не поморщиться от этих слов, до того они были ей отвратительны. «Он даже не удосужился раскрыть полное титульное имя правителя, передав волю от его сокращённого имени. Он точно аристократ?» Власть сочинит любую ересь, дабы только сохранить своё положение в целости, а положение Ангелисов сейчас шатко как никогда: страну подпирают с границ завоеватели, опережающие в оружейных технологиях. Карнет нахмурилась: всего пять человек? Чего император добивается набором такого малочисленного отряда? Серые глаза расширились: «Понятно. Престол под угрозой, ведь знать теперь в силе, а династия – нет. Прецедента не было, но… кто сказал, что революция невозможна? Вот он и пытается укрепить доверие знати через её золотых отпрысков, допустив их в личную охрану. Вот только этим он лишь время потянет. Война оправдывает многие поступки, как принято считать...» Карнет выдохнула: лично ей опасности от этого предприятия ждать не стоит. Она достаточно посредственна в своём деле, когда проявлять себя – себе дороже, и прекрасно играла вечную недоучку. Так, ей вполне удавалось оставаться незаметной для наблюдательных глаз.