Часть 12

Рассвет врезался в глаза с той стороны плаца, на которой Карнет стояла бы сейчас лицом к себе, не будь утверждённой кандидаткой. Она смотрела на скользящих в облаках птиц и завидовала им чёрной завистью. Лишь несколько минут допустимой слабости и тоски по этому пропахшему потом и запахом форменной ткани месту. Каждый уголок его отпечатался в памяти надолго, каждая песчинка, вспаханная собственным лицом для того, чтобы получить навыки самозащиты. Уши пропускают мимо себя звуки восхваления не ей, а тем, кто по праву завоевал право стоять здесь, пока Карнет с отрешённым выражением поглядывала на стоящие перед собой ряды тех, кто открыто осуждает её. Это не видно, не слышно, но этой ненавистью пропитан сам воздух. У неё ведь не было права отказаться. Только потому, что в солдатских брюках Карнет не болтается пениса, в ней видят заведомую проститутку. «Верно, хах, и не просто проститутку, а экзотическую – с проклятой императорской кровью под кожей» Прощания здесь никогда не отличались длительностью, что нравилось ей: строго по делу и без занудства. И вот, ноги уже сами по себе несут по направлению к приготовленным коням. Карнет привычно запрыгнула, усаживаясь в седло и прикидывая, через сколько устанет: такой долгой дороги, как сейчас, ей ещё переживать не доводилось. На входной пустырь откуда-то неприветливо подул холодный ветер. До столицы четыре дня непрерывного пути, а с тучным генералом в повозке, привыкшим к комфорту, и все пять, если не шесть. Но Карнет была рада. Всё, что угодно, лишь бы не думать, не вспоминать, не ощущать и не осознавать себя. «Куда легче и проще свыкнуться с мыслью, что я просто инструмент в руках Его Величества. Мне нет необходимости размышлять о том, что меня ждёт, вполне достаточно просто незаметно для всех коротать время и не раскрывать свою личность пока не спрашивают, и не совать нос куда не надо» Рассветы и закаты, спроецированные на географическую бесконечность – у неё так мало времени наслаждаться просторами их необъятной, но такой убогой страны. Как прекрасна бывает порой дорога, вселяющая в кровь пьянящее чувство свободы и безопасности, когда последней не может быть в помине круглые сутки вне зависимости от местонахождения. Рассветы и закаты… «Вот бы время остановилось» Нельзя, чтобы хоть кто-то увидел её слабость. Спина болела, ноги и ягодицы с трудом разгибались из-за долгой верховой езды, суставы хрустели, а руки и пальцы, натёртые поводьями, саднили. Вот и наступила последняя ночь. Отряд разбил ночлег в пригороде столицы. Карнет укуталась в казённый шарф, всем дрожащим телом подмечая, что земля куда холоднее, чем в предыдущие ночи. Рядом расположилась лужа, отзеркалившая лунный свет – точно полированное серебро. Карнет тихо встала и подошла к своему коню, будто неся на себе огромный груз и легла к нему поближе, обнимая. Так, как сейчас, ей давно не хотелось плакать. Спать в одиночестве – очень грустно, и неизвестно, сколько одиноких ночей ей ещё предстоит. Было горько осознавать, что внутри, словно проклятая, душа метается во власти необъяснимой боли. Вокруг что-то шептали голые ветви деревьев, прикрывая странные низкие руины. А Карнет бездумно вглядывалась в ночное небо, ощущая жар тела животного, которое спасло её от сегодняшнего одиночества. В глубине сознания мелькнуло сожаление о том, что чувства приходится пленять, чтобы не ранить себя. Однако терзаемый эмоциями рассудок ещё очень долго не хотел давать покоя и без того уставшему телу. Она печально усмехнулась: вокруг спят не меньше десятка людей, но одиночество резко кольнуло в грудь, острее, чем когда-либо. Наутро лицо предсказуемо оказалось опухшим, а сознание невыспавшимся и крайне уставшим. Ненароком за завтраком Карнет пролила на себя воду из фляжки, подавившись, и рядом проходящий соотрядовец едко усмехнулся так, как бесцеремонно привыкли выражать собственное довольство разные ублюдки при неудачах того, кто ими ненавидим. А Карнет было за что ненавидеть, ведь ни с одним мужчиной за время своей службы она не зналась и отказывала всем ухажёрам, пришедшим к ней лишь чтобы удовлетворить собственную надобность. Сперва домашняя девочка, выученная лишь навыкам светской беседы и разливанию разносортного чая, боялась даже засыпать в казарме, пряча под подушкой нож. В первые две недели её несколько раз подряд пытались изнасиловать, но инстинкт самосохранения всегда брал верх, снося Карнет крышу ради самозащиты, поэтому её вскоре стали опасаться не только, как члена семьи Рутан, но и как психопатку, носящую с собой ножи и тыкавшую им во всех прохожих. Прозвище закрепилось за нею после того, как на неё напали ночью трое её соседей по юношеской казарме, и с двумя ножами в руках она повредила нескольким руки, попав на двусрочный карцер. Полгода спустя Карнет благодарно вздыхала от осознания того, что если бы эти кретины привели бы с собой больше людей, случилось бы непоправимое. Это была отличная школа сна стоя в туалетах из-за опаски насилия всего по нескольку часов, или согнувшись в три погибели у самых отхожих мест. Столичный плац сверкал чистотой, а ярко окрашенные стойки с символами правящей династии добавляли вычурности в этот серый тоскливый день. Ярчайший контраст с провинцией, в которой служила до этого Карнет. Её вновь хотят использовать как разменную фишку в дипломатических играх. «Моё положение куда более опасно, чем я думала. Если появляется такой человек, которого можно использовать, как символ в цепких руках правителя, для оппозиции наилучшим исходом будет его убийство. Это пошатнёт веру во власть, ведь народ суеверен» - на нос Карнет упала мелкая капля дождя, а говорящий что-то приветствующий, звания и имени которого услышать не удалось из-за напряжённых размышлений, стал говорить ещё быстрее, чтобы только не оказаться под дождём. Над ними всеми сгущались тучи, одна чернее другой. «Меня обязательно попытаются убить» - заключила Карнет, не сводя взгляда с погона стоящего перед ней в строевой колонне солдата. Вечер умирал, как и желание Карнет сопротивляться происходящему. Что, в конце концов, она может, когда с самого рождения была лишь политическим инструментом?