3. Декабрь

Осень мелькнула стремительно, как будто лиса норовила улизнуть от охотников: показала рыжий бок и исчезла среди обнаженных черных деревьев. С середины октября время понеслось под откос. Гвиневра ждала его истечения с северным спокойствием. Ланселота грызла голодная и отчаянная тревога. Он не говорил, но Гвиневра чуяла, как он ведет счет неделям и дням. Его хотелось увести от этого счета, но она не понимала, куда. Не понимала, как. Ночь за ночью он отправлялся в темноту за пределы города, как будто хотел, чтобы чертова Троицына стража нашла его и закончила начатое прошлой осенью. Гвиневра ненавидела эту мысль и на милю не подпустила бы к себе Ланселота, окажись права. Она не говорила об этом вслух, потому что каждое утро Ланселот возвращался — к ней и Камелоту. Порой она спрашивала себя, больше к ней — или Камелоту, который смирился с ним, примирился с ним, подружился с ним и поклонился ему? Поладили бы между собой Плачущий Монах и Грамейр — или карающий Меч Веры так и косил бы ланселотово племя, как хлебороб серпом рубит колосья, во имя надежды задобрить город, фундамент которого помнил богов до времен, когда пробудилась память фэй? Слишком бесконечная мысль, чтобы ей сбыться. Гвиневра любила мысли короче и проще: об обрезке деревьев в садах, чтобы пышнее плодоносили; о соломе на волосяники и подстилку скотине; о желобах и бочках для сбора воды дождевой и талой; о мешках сушеной клюквы и смородины против болезни десен — по правде, она не знала, одолевает ли такая болезнь сухопутных, но предпочла бы не проверять… Под глазами у нее появились тени и, кажется, даже морщины. Ланселот их не замечал. Ладони стали до того жесткие, что кожа на подушечках пальцев слоилась и топорщилась, впору было пилить точильным камнем. Ланселот и этого не замечал. Мышцы у нее после нескольких месяцев безделья вновь подтянулись, и одежда сделалась велика. Каждое утро Гвиневре казалось, что еще одного дня она не вынесет, но все происходило будто само собой. Каждый день она загоняла себя до изнеможения. Каждую ночь падала в постель, говоря себе, что станет спать до утра, а следом ей казалось — она может не спать вовсе, а чтобы перевести дух, достаточно закрыть глаза на два-три удара сердца. Занятая с утра до вечера, она успевала просмотреть записи о поголовье скота, о мешках зерна и шерсти, о скирдах с сеном, о рожденных и умерших, о числе ремесленных мастерских; проверяла конюшни, овчарни и коровники; объезжала поля, придирчиво осматривала скирды, и Ланселот — ее пепельная тень — отставал на полкорпуса лошади, а крестьяне и все, кто стали крестьянами, кланялись. Вот так она и заметила — как это всегда и бывает, внезапно и слишком поздно, — что Камелот изменился за прошедшее лето, перестал помещаться внутри крепостных стен Грамейра, потому выбрался из них, как дитя выбирается из слишком тесной одежды, и оттеснил из долины перелески и даже лес. Камелот прирос домами под земляными и соломенными крышами, которые с подветренной стороны подперли амбары; свежие доски, какие не сгодились для хозяйственных построек, обозначили загоны для скота; курился дымок из очагов, запах тушеных овощей и жареного мяса доносился с ветром; чумазые дети, которых Гвиневра отказывалась считать людьми, покуда не подрастут достаточно, чтобы держать весло или щит, играли с погремушками из рыбьих пузырей и деревянными заготовками. Пастушки сгоняли коров в стада, указывали, где еще осталась побитая первыми заморозками трава... И Гвиневре стало не по себе, потому что она не знала имен тех, кто жил в новых домах, и не запомнила даже тех, кто жил в старых, а по римской дороге, которую не разбили ни легионы, ни колеса, ни копыта, тянулись обозы, запряженные медлительными и тощими волами, и везли новые имена, новые лица, новые жизни. Этим людям ветер и пьяные рифмачи наплели, будто на берегах Аска появилось заколдованное место, где все пребывают в мире, равенстве и безопасности. И Гвиневра не знала, откуда пришли эти и другие до них и на сколько намерены оставаться; как и они не знали, что самозваный король Артур, избранный среди людей и фэй, не больше чем ловец удачи, схвативший едва ли перо из хвоста этой капризной птицы; что она, Гвиневра Красное Копье, жена самозваного короля и героя, открыто спала с другим мужчиной, Плачущим Монахом, чей меч многих отправил в землю, а многих покалечил, и шрамы их были еще свежи. Потому что ей не было дела до безымянных мужчин, женщин, детей и стариков, до их домов, овец и собак, до того, хватит ли всем постелей и башмаков. Потому что до сих пор она несла ответственность за свой драккар и своих людей, общим счетом полсотни — Дафа убили люди Пендрагона, но его заменила Пим, так что по-прежнему полсотни, — а город и поселения показались ей необъятными, как море. Город стоял и требовал отдачи уже давно, но почему-то Гвиневра не замечала его, пока не заметила поселения. То, что она видела перед собой, было слишком для ее забот. — Надо бы выставить стражу к ним поближе, — не оглядываясь, с сомнением сказала Гвиневра, слушая, как мягко-мягко, опускаясь в бороненую землю, перестукиваются копыта Эйры, которой она сподобилась наконец-то дать имя, и Энфиса, которого Ланселот назвал сразу. — Я позабочусь, — спокойно прозвучало за ее спиной. И он ушел на всю ночь. Иногда Гвиневра думала, что бывает с теми, кто попадается ему на пути. Не может быть, чтобы за все время не попался никто — руки Рима, пусть он издыхает тысячу раз, все еще длинны, а сторонники Утера не расточились в воздухе. Принесет ли Ланселот ей однажды голову безымянного Красного Паладина в мешке, за которым будет тянуться кровавый след, или его заступничество так и останется невидимым? Она так и эдак крутила эту мысль, впадая в поверхностный легкий сон и пробуждаясь от любого шороха. В конце концов он вышел к ней из темноты, как всегда, беззвучно, неведомо откуда, и когда обнял длинными руками, пахло от него лесом, сыростью, холодом, а не кровавой бойней. — Вы, фэй, вроде как рождаетесь на рассвете, чтобы уйти в сумерках, значит, дети дня, — едко заметила Гвиневра. — А ты жизни, кроме ночной, не знаешь. — Неправда. Мне ведома жизнь при свете. Он погладил ее лоб, словно стер заботы дня прошедшего и грядущего. Гвиневра прикрыла глаза, обхватила его за пояс. — Ланс, — тихо спросила она, — мы сделали все, что могли? — Да, — он тронул губами одну ее бровь, затем другую. На внутреннем дворе закричал петух. — Не сомневайся. Теперь очередь Камелота. *** Артур ступил на земли Британии в первый день зимы, перед тем, как море и небо взлохматили свирепые шторма. Причал с утра расчистили, но неторопливый снег уже присыпал его снова. В верховьях Аск уже прихватило льдом, но залив и устье благодаря теплым течениям были в безопасности. Гвиневра с неподвижным лицом смотрела, как приближается дромон, как рулевые выправляют его движение в русле — непростом, разветвленном, хищном, словно река некогда хотела раскрошить берег, но обессилела в шаге от цели. Рулевых Артуру, несомненно, одолжил Беовульф: дромон они вели медленно, но величаво и мягко, промеряли глубину, без рывков обходили опасные отмели и скрытые обманчивой толщей воды зубастые скалы, о которых уже знала Гвиневра. Весла плавно опускались в воду и так же плавно выныривали. Срывались капли, ловили солнце и с плеском возвращались в Аск. Дромон подошел к причалу и замер, команда принялась спускать паруса, толпа на пристани взревела на человечьем и зверином. В этом реве Гвиневра слышала одно лишь оглушительное молчание Ланселота, стоявшего на несколько шагов позади нее. А еще она заметила, что осадка дромона стала меньше, чем была, когда Артур отплывал на континент; выходило, что он все отдал, но ничего не приобрел — кроме, может быть, обещаний. Гвиневра нахмурилась. С борта спустили сходни, Артур сошел на берег, и вокруг взревели снова, вдвое громче прежнего, застучали по камням и дощатым настилам древками копий, затопали. Он помахал обеими руками, лучезарно улыбнулся. Гвиневра лучше всех знала, как его воодушевляет признание толпы. На пристани они смерили друг друга ледяными взглядами. Артур кивнул кому-то за ее спиной и перевел взгляд на Гвиневру. Она приоделась ради этой встречи в широкий сарафан из зеленой шерсти, украшенный речным жемчугом и золотым шитьем, затянула на боках шнурами с богатыми кистями, заколола накидку из той же шерсти бронзовыми фибулами на плечах, надела тяжелые позолоченные серьги и торквес с подвесками: три сплетенные северные подводные змеи грызли свои хвосты, образуя трикветр. Артур был подчеркнуто прост в шерстяной куртке поверх серой льняной рубахи, словно после долгого отсутствия искал способ улестить собственных подданных и получить их прощение. Должно сработать, подумала Гвиневра. Она нарушила молчание первой: — Мой господин король. — Моя госпожа королева. — Как прошло путешествие? — Спокойно. — Что решил Беовульф? — Пошел на соглашение. На своих, разумеется, условиях, на то он и Беовульф... Но об этом после. — Артур одарил ее колючим и ослепительно белым оскалом. — Что, не поцелуешь меня? Вместо ответа Гвиневра шагнула вперед и мазнула губами по одной щеке Артура, затем по другой. В холодности такой поцелуй спорил с его оскалом. — Ладно, — сказал Артур. — Довольно на сегодня. Рука об руку они прошли сквозь толпу рогатых, крылатых, с когтями вместо пальцев и с клыками, растущими из щек; с лицами, заросшими рыбьей чешуей, и с зеленой кожей, какая у гусей растет на перепонках лап; следом стояли фэй, больше всего похожие на людей, Гвиневра уже научилась отличать таких; затем выстроились ее, Красного Копья, люди — матросы, воины, те, кто плавал на ее драккаре и кто последовал за ней из Нидароса после того, как Нидарос утонул в крови. За ними толпились горожане: кто пришел поглазеть, кто украсть, кто пропустить чашу-другую и хорошенько подраться — каждый со своей задачей и в согласии с совестью. Небо прояснилось, из-за туч вынырнуло солнце и теперь полировало мостовую на их пути, словно хотело превратить ее в зеркало. Снег таял, свет слепил отовсюду, отражаясь в неглубоких лужицах. Люди расступились на всем пути, лежащая перед ними мостовая сужалась впереди и походила на новый клинок. Артур махал рукой, Гвиневра кивала и улыбалась. Она перестала улыбаться, как только в малом замке за ними закрылись двери тронного зала. — Тебе следовало давно вернуться, — сказала она. — Вы, северяне, переговорщики хуже некуда, — Артур повесил Экскалибур на спинку трона. — Постареешь, пока добьешься своего на подходящих условиях. — Беовульф — не северянин, Беовульф — торгаш, — с презрением сказала Гвиневра. — Но ты добился? Он пожал плечами — ни да ни нет. — Беовульф пришлет корабли и двадцать одну сотню наемников весной. — Почему только весной? А зимой наемники Беовульфа нам не потребуются? — Если бы Папа хотел поработить нас, Красные Паладины давно уже переплыли бы пролив. К весне я надеюсь найти плату за уступки Беовульфа. — Он заломил такую цену? Артур раздраженно дернул ртом. Гвиневра не стала прибавлять, что он зря не взял ее с собой. — Учти, Артур, налогами здесь обложить некого. Твои подданные — рвань, а те, кто рванью не был, превратился в нее после падения Утера и изгнания Рима. — А хорошего что скажешь? — Мы запасли тысячу мер зерна в амбарах и кладовых — для прокорма людей, скота и птицы. Этого хватит для города, но если люди и фэй продолжат приходить и селиться за стенами, нас ждет голодная зима, Артур. Ртов много, и с каждым днем становится все больше. — Мы, — едко повторил он, словно не услышал больше ни одного слова. Ее кольнуло изнутри — что там, в нее вонзились сотни ножей. Гвиневра стиснула зубы. — Значит, ты открыто спишь с моим первым рыцарем. Это попахивает изменой. — Ты изменил мне первым, Артур, — ледяным голосом ответила она. — Ты первым нарушил клятву. Не смей требовать от меня того, чего сам дать не можешь. — Его изменой. У нее дернулись губы. Артур попал в слабое место, только вот сдаваться Гвиневра не собиралась. — Тогда разберись, кому он изменил. Отруби голову защитнику Камелота, которого даже ты победить не можешь. Да и королеве своей отруби, если сумеешь. Зачем тебе ее корабли, если Беовульф к весне пришлет другие? То-то в Риме порадуются. В темных глазах Артура она прочла холодное восхищение. Стены вокруг, казалось, покрываются инеем. Гвиневра поклялась бы, что при выдохе от нее расходится облачко пара. — Напрасно ты меня искушаешь, — сказал он. — О нет. Чтобы вводить тебя во искушение, есть Нимуэ. — Вот мы и дошли до сути. Ланселот знает, что он — твой способ отомстить Нимуэ? На мгновение Гвиневра оглохла от гнева. — Ланселот знает все. *** Мысленно посылая всю Британию, двух ее главных ведьм и короля на север и в горы, Гвиневра нещадно хлестала ивовым прутом высохшие соцветия болиголова и золотарника, встающие на ее пути, и они щедро ссыпали за ней и перед ней сухие легкие лепестки и полупрозрачные обломки листьев. А то и роняли изящные головы с ломких длинных шей, не выдерживая королевского гнева, пока Гвиневра прокладывала себе путь через бурьян к жилищу Вдовы. Сюда вела и обходная, длинная и куда более удобная дорога через весь город, но на длинную ей не хватило бы ни терпения, ни гнева. Кем она себя возомнила, эта девка в черном тряпье! Она свернула бы ей шею — и той Волчице-Паучихе тоже, чтобы больше не вляпаться в ее паутину... До сих пор ей казалось странным, что ни Вдова, ни Хозяйка Озера не явились к ней с поучениями. Гвиневра была готова поклясться, что они соревнуются, чья очередь идти первой; но прошло лето и половина осени, а ни одна не спешила. Теперь-то она поняла причину. Ее снова одурачили на глазах у всех. Моргана ей ничуть не удивилась. Гвиневра бегло огляделась: фолианты, свитки, новые и переписанные книги, чернила и перья, магические письмена — каждое ровнее и четче предыдущего, словно рука и мысль обретали все большую уверенность. Вязанки сушеного чертополоха, чучело змеи, распотрошенная высохшая лягушка и внутренности какой-то мелкой зверушки — а может, и выкинутого до срока человеческого приплода — в прозрачном крепком самогоне. Наука и магия переплелись в этом логове, как тайные любовники, столь же тесно и жадно, и так же не желали открываться чужакам. Гвиневра без приглашения села на место, которое понравилось — поближе к свету и свежему воздуху. Моргана пожала плечами, продолжила делать в книге с потрепанными краями какие-то отметки. — Ты сдала нас Артуру, — с порога прорычала Гвиневра. — Сговорилась с этой Волчицей и сдала. Моргана не стала отрицать, вонзила перо в чернильницу, присыпала песком свежие записи. Тряпицей стерла со смуглых пальцев темные пятна. — Не ради Артура, — с достоинством ответила она. — Ты же не думаешь, что я питаю преданность или привязанность к брату, который бросил меня, позволил обменять на долги нашего отца и которого я не видела пятнадцать лет? — Артур говорил, что был тогда ребенком. Моргана морозно улыбнулась — по меньшей мере это у нее с братом было общим. — Удобно быть ребенком, правда? Напомни мне, Персиваль — ребенок? Он поступает согласно своему ребяческому возрасту или согласно законам совести? — Ты ненавидишь Артура? — Я жалею о его наивности, — Моргана вздохнула. — Жалею, что детской памяти о нежности, какую мы питали друг к другу, оказалось недостаточно, когда мы выросли. Он добр и глуп. Что тут ненавидеть? — Тогда ради кого? — Ради Ланселота. Гвиневра остолбенела. — Что? Моргана откинулась назад, сложила руки на животе, наслаждаясь удивлением гостьи. — Я не понимаю. Он же твой враг. — Не забывай, мы с ним вышли из одного гнезда, — покровительственно пояснила Моргана. — Я знаю, как он мыслит. Знаю, кто заставил его так мыслить. Знаю, что этого не исправить даже за десять лет. Ты представить себе не можешь, как глубоко в наши души вбиты их священные письмена. Хотя аббатиса Нора в сравнении с Карденом просто мать родная. Ланселот не вынес бы вранья, которое для тебя так легко. Вы сами упустили время, когда могли бежать. В ее словах не было ничего, чего уже не знала бы Гвиневра, но правда, как положено всякой правде, оказалась невыносима из чужих уст. — Он сказал бы Артуру сам. Без твоего участия. Моргана подняла бровь. — Любовь делает с нами страшное, Белый Призрак. Как думаешь, чем я была занята целый год, пока мой брат воевал здесь и на твоем севере? — Понятия не имею. Моргана нехорошо улыбнулась. По ее лицу мелькнула пепельная тень — словно качнулась невидимая черная накидка. — Воскрешением. Я же Вдова. Я живу в междумирье — телом здесь, духом там. Ты смотришь на меня, но ты меня не видишь, — ее голос странно, гулко зазвенел. Будто гонг на носу драккара, подающий в тумане сигнал соседним кораблям. — Я забрала у мертвых дух Селии, вывела ее из круга, в котором Калех позволила ей жить, дала ей новое тело и любила ее. Шесть долгих месяцев я была тяжело больна своей страстью и своей властью... А потом поняла, что даже обожженной калекой, целиком во власти Калех, говорящей с ее языка, моя Селия была ближе к истине. И я отправила ее туда, откуда она восстала — в огонь. — Моргана снова нехорошо улыбнулась, заметив недоверие и отвращение во взгляде Гвиневры. — Да. Я сожгла ее на жертвеннике Сокрытого. Приковала цепями, облила вином и лампадным маслом и... Другого способа успокоить душу нет. Она горела, а я слушала ее вопли и смотрела, как лопается и слезает обугленная кожа, потом мясо обнажает кости, потом и кости прогорают и рассыпаются. Я собрала золу и зарыла там, где умерли ее сестры, и наконец-то проснулась от своего наваждения, тяжкого, как смерть. И кто скажет, что я не ради любви это сделала, тот не знает о любви ровным счетом ничего. Ее новая улыбка пригвоздила Гвиневру к стулу, заставляя дослушать до конца. — Любви не в твоем понимании, Белый Призрак, — снисходительно прибавила Моргана. — Любви в понимании Ланселота. — Я ненавижу это слово, — сцепив зубы, ответила Гвиневра. С трудом содрала себя с места. — Твой брат вывалял его в грязи. Моргана молча склонилась над своими фолиантами. Она встретила их вместе несколько дней спустя. Моргана и Ланселот, негромко переговариваясь, шли на расстоянии плеча друг от друга — как очень старые друзья. Или слишком, слишком старые враги, у которых из памяти стерлась причина вражды. Гвиневра ощутила укол ревности — никто не смел смотреть на Ланселота, будто знает его лучше, будто знает его всю жизнь. Никто, кроме нее. Она не знала его всю жизнь, но знала всю его жизнь. Отойди в сторону, обмирая от невыносимого бешенства, твердила она про себя, отойди, у тебя никаких прав. Но Моргана, разумеется, ее не слышала. *** Калех отстирала плащ, незадолго до солнцестояния заявила Моргана. Ее слова все восприняли с облегчением. Наконец-то легла зима. Сырость и смена снега на слякоть, слякоти на ледяную корку, ледяной корки на снег, а снега снова на слякоть унялась. Теперь с утра до вечера, будто нагоняя потерянное время, валил снег. Его едва успевали отгребать от дверей вечером, чтобы с утра снова взяться за лопаты и метлы. Когда снег наконец кончился, то окна первых этажей были скрыты наполовину. В Камелоте был и другой повод перевести дух. Засыпанные дороги наконец-то остановили бурный поток тех, кто искал покровительства Артура; их тонкий ручеек какое-то время отважно пробирался сквозь сугробы, по дороге теряя скарб и членов семьи в местах, которых не запомнили, будучи не в себе от холода и потери, чтобы вернуться, когда весна сжалится и снимет покровы с окоченевших тел. Потом и того ручейка не стало. Призрак голода, неотступно маячивший где-то в конце зимы — когда иссякают все силы, все зерно, все сено и все дрова, крысу меняют на мешок золота, а люди прячут в ледниках трупы младенцев, которые пойдут на суп и прокорм оставшейся в живых семьи — рассеялся. В ожидании Йоля город притих. Гвиневра не сразу поняла, что это темное время года внушает копытным, рогатым и крылатым суеверный дремучий ужас. Блеклое солнце, уставшее вынашивать новый год, едва приподнималось над зубцами крепостных стен, бросало несколько изнуренных взглядов на верхние этажи, даже не вспоминая об улицах и тем более переулках, и скрывалось с чужих глаз, оставляя после себя отчаяние. Все они дети дня, живущие от рассвета до сумерек. Тьма пугала их, заставляла держаться настороже, метить двери кровью и возжигать сухие стебли зверобоя и крапивы, чтобы отвести беду. Даже Пим тише воды и ниже травы слонялась из угла в угол и бормотала какие-то полудетские заговоры, суеверно плевала в гаснущий очаг и скрещивала пальцы всякий раз, как при ней порыв ветра гасил свечу. Гвиневра опасалась, потом злилась, что они потянутся к озеру искать заступничества своей отрекшейся королевы. Потом решила — пусть уже тянутся, лишь бы сбросить это оцепенение, это ожидание беды, которым исходил Камелот, которое проступало на его стенах, как испарина, и, как мор, перекидывалось на ее людей, на нее саму. У нее под кожей зудели дурные предчувствия, от каждого крика ночной совы разносилось эхо дурных предзнаменований, и ей хотелось закрыть глаза и проснуться в день, который наконец-то станет длиннее предшественника. Говорят, рождение нового солнца здесь празднуют с размахом, а ожидают с опаской. Как всякого, впрочем, рождения. — Я становлюсь похожей на фэй, — пожаловалась она Ланселоту. — Я слишком долго среди них живу. Скоро сама стану к несчастью. Они едва виделись с возвращения Артура. Тот выжидал целых три дня, пока соизволил — или собрал достаточно слов — призвать к себе Ланселота, и их разговор остался тайной. Гвиневра знала, что так будет, потому-то и готовилась лгать и изворачиваться до самого Рагнарека — или до окончания зимы, когда она убедится, что город выстоял, и наконец они смогут подняться на драккар, а потом начнется новая жизнь... Моргана избавила ее от лжи, прикрываясь Ланселотом — знала, кем прикрываться; возможно, это очистило совесть, позволило не сверяться с каждым произнесенным словом, не плести в голове отговорок и недомолвок, не следить, как бы ненароком не спустить петлю, — но ничего не упростило. — Не станешь. — Я слишком долго живу на берегу, — она потянулась заплести ему новую косицу, уронила на снег шерстяную накидку. — Скоро пущу в нем корни и забуду, как поворачивается рулевое весло. — Не забудешь, — он улыбнулся. — Артур хочет отправить меня на север, Гвен. Говорить от его имени с каледонцами. Гвиневра убрала руки, передернула плечами. Ах ты, проклятый Йоль. Вот что спрятано в твоих венках из остролиста, вот чему гореть с твоим поленом, вот чем приправлен твой подогретый яблочный эль… — Надеется, что туда твоя слава не докатилась? — Сложно сказать, на что надеется Артур. — Собираешься послушаться? — Гвен, он мой король, — в голосе у него что-то заскрежетало, словно днище драккара, втаскиваемого на берег, соскребло гальку со дна. — Твой, между прочим, тоже. Поэтому да, я собираюсь послушаться. Он не отправит меня в Каледонию навечно. — Значит, мы едем вместе. — Ты не можешь оставить Камелот. — Камелот достаточно долго был на моем попечении. Я вложила его в руки Артура чистым, сытым и здоровым. Пусть он проявит заботу и порадеет о благе детища, которое мнит своим. Как по-моему, оно твое и знает это. — Гвен, Грамейр стоял задолго до моего рождения. Да, у него новое имя, но одна осень в его истории — ничто. — Не знаю, на что надеется Артур, отсылая тебя, — она наклонилась, подобрала накидку, стряхнула снег, перебросила через руку. — Я все равно не вернусь в его постель и в его жизнь. Не будь тебя, я бы тоже не вернулась. Артур ни одну женщину не способен осчастливить, собственную тетку — и ту свел в могилу, до того сильным было ее разочарование. Мне бы знать об этом заранее, но ты не пришел бы ко мне, останься я в Нидаросе. Ланселот покачал головой. — Ни единого шанса. Я бы даже не узнал, что ты есть на свете. И много другого не узнал бы. Сказано, что кто не любит, тот не познал Бога. Я познал Бога, когда встретил тебя. Слова свалили ее наземь. Опрокинули на нее небо. Обрушили реки. Обвязали горы вокруг ее шеи. Сбросили на морское дно и там погребли. Под толщей воды, глухая и немая, она выталкивала остатки воздуха, чувствуя, как легкие обрастают солью и льдом. Женщина с ее круглым лбом и с ее темными волосами шарахнулась прочь от Ланселота. Взметнулась и с размаху влепила пощечину ее рука. Эхо играючи прокатилось по льду, сковавшему Аск, на другой берег и до самого устья. — Не смей этого говорить! — согнувшись, пронзительно завизжала женщина, будто ее ужалили, будто ее ошпарили, будто она была монашкой, чью невинность пытались украсть. Вторили вороны, поднявшиеся с черных кривых ветвей. — Никогда больше! Никогда! Ланселот растерянно тронул щеку, осознавая, что произошло. Потом кровь на глазах отхлынула от его и без того бледного лица — оно стало белое-белое. Снег таким белым не бывает. Только след удара полыхал на скуле. А в глаза ему, напротив, хлынула тьма: их заволокло густой матовой чернотой — и серую в синеву радужку, и белки, тьма эта хлынула по бороздам на его щеках, как деготь, и Гвиневра чуть не отступила еще на шаг. Сердце у нее колотилось в ушах, в висках, в горле. Она уже жалела о том, что сделала, готова была сказать об этом, но Ланселот отвел взгляд, обогнул ее — даже воздух не шелохнулся — и бесшумно, как полагается фэй, исчез. Сумерки самой длинной ночи разинули пасть и одним махом проглотили синие следы его шагов на снегу.