4. Январь

Гвиневра больше не чувствовала его присутствия. Раньше она могла с закрытыми глазами сказать, где он: в городе или за его пределами, на крепостной стене или на рыночной площади, в поле или в оружейной. Теперь его присутствие иссякло, как порой покидает озера вода: разом уходит в неведомые подземные пустоты сквозь разломы в породе, порождаемые движением, которое человеческому разуму не постичь. Берега еще полны памяти, еще не пересохла трава, рыбьи тела подергиваются в илистом слое, водомерки вынимают из него игольчатые ноги, утки перепончатыми лапами разгребают его, толкаясь в лужицах медленно протухающей воды, а цапли с удовольствием выхватывают бездомных лягушек из высокой травы, но озеро ушло безвозвратно, и его не наносишь снова ведрами из колодца. Персиваль, его злой ребенок, встретил Гвиневру на пороге и смотрел, как голодный волчонок. Дай она повод — прыгнет и схватит за горло, не перегрызет — так удушит, но зубов не разожмет. До чего злое дитя, кто идет им на смену... — Долго шла, — сумрачно бросил Персиваль. У Гвиневры не было времени, желания и сил поучать злых детей. Она поставила руки на пояс. — Где он? — Ушел, — гневным, полным слез голосом ответил Персиваль. — Из-за тебя ушел, дура ты проклятая! Ей бы дать ему хорошенькую затрещину — такую, чтобы язык прокусил до крови и в другой раз помнил, с кем говорит. Но пока Гвиневра дошла до этой мысли, Персиваль, верткий и легкий, взлетел на перила, промчался по ним вверх, уцепился за водосток, раскачал себя и рывком забросил на крышу, не позволяя ей остаться наедине с его детским, все на свете захлестывающим горем. Гвиневра не обратила на это особого внимания — в конце концов, Ланселот и раньше уходил и всегда возвращался, потому что больше пойти ему было некуда. Ей стыдно было вспомнить свое тщеславное, глупое торжество. Но дни превратились в недели, а от Ланселота не было ни слова. Ей снилась бледность, заливающая его лицо, и чернота, заливающая его глаза. Волки, гложущие его кости. Копья, раздирающие его внутренности. Крест, на котором его тело с содранной кожей выставлено у римских ворот — хотя Гвиневра знать не знала, каковы на вид римские городские ворота. Голова, насаженная на золотой папский посох. Руки и ноги, отосланные в назидание всем изменникам, во все стороны света. Она умела разделывать человеческое тело. Она легко могла представить, что сделают с отступником, — ей самой приходилось делать. Она не могла спать от мысли, что Ланселот умрет вот так и вдали от нее. Январь канул в небытие задолго до того, как закончился.