V

Ночью поместье Лавровых охраняли призраки: луна дарила зрение многочисленным статуям, окрашивая их каменные белки и зрачки. Свет всегда падал именно на глаза, и глаза эти, казалось, смотрели во все стороны. Ни одна тропинка не укрывалась от неживого взора. Ни одна душа не оставалась незамеченной. Ходили слухи, что во время шторма статуи начинали стонать и плакать, чтобы никто не увидел их слёз. Людмила долго могла смотреть на статую мальчика, чьи черты лица напоминали её. Она выходила ночью, чтобы почувствовать на себе его тяжёлый взгляд, — и он оставался слепым. Она пряталась под деревьями во время дождя, чтобы услышать рыдания, — и он молчал. Людмила росла, знакомилась с мальчиком из рассказов родителей и слуг, но сам он оставался немым. Мёртвым. «Сколько бы несчастья он нам принёс, если бы выжил. А мёртвый он безобидный», — сказала несколько лет назад Людмила, и это были её последние искренние слова. Василиса тогда ничего не поняла. И не понимала сейчас. Время шло, а Людмила продолжала приходить в сад ночью, когда от раздумий её ничто не могло отвлечь. Она садилась на траву и вслушивалась в тишину, закрывая глаза. Не было ни шёпота деревьев, рассказывающих древние тайны, ни стона земли, ни хруста в кустах, который бы выдал любопытных слуг. Только одиночество окружало её. — Спасибо, что ты так милостиво умер, — тепло улыбнулась Людмила, разглядывая статую. — Не устану благодарить тебя. Да и собеседник ты прекрасный: могу побыть собой, а то иногда мне кажется, я забываюсь. Набежавшая туча скрыла луну, и статуя потеряла свет глаз. Людмила подняла руку, и с её пальцев сорвался синий огонёк, который покорно осел на ветке, имитируя луну. Статуя моргнула. — Трое Лавровых — это слишком, — продолжила она. — Не зря Иннокентий Лавров запретил рожать больше одного ребёнка: начнётся междоусобица. Нам такого не надо. А мать забыла о запрете, возомнила себя умнее других. И к чему это привело? К несправедливому наследству. — Людмила засмеялась, оскалившись. — Бракованный товар не умеет мыслить наперёд. Хоть в этом отец прав. Взглянул бы на неё наш дедушка. Если бы не твоя смерть, Лавровы были бы обречены. Я не знаю, каким ты был, но, если ты посмел сдохнуть, — значит, ты был очень слабым. Недостойным. Наш род переживает упадок, но никто об этом не говорит. Только я вижу правду. Только я стремлюсь к большему. Почему, скажи мне, почему за мои старания и многолетние труды я получаю жалкую часть наследства? Людмила резко подняла руку — кусты снесло магическим потоком. Потерявшаяся мышь испуганно пискнула и помчалась в глубь сада, продолжая хрустеть ветками. — Откровение и правда делает человека слабее и пугливее, — посмеялась с себя Людмила. — Поэтому мы с тобой так редко говорим. Наверное, как заботливый брат, ты хочешь узнать о сегодняшней ярмарке. Что же, всё прошло так, как я и планировала. Кроме одного вопроса. Я и правда не думала, что мне его зададут, но он очень интересный. А какого мужа я себе хочу? Да даже не в муже дело, нет. Каким должен быть человек, чтобы я доверилась ему? Помимо того, что он мёртвый, конечно же. Людмила, улыбаясь, щёлкнула пальцами. В ту же секунду двери чёрного входа открылись, и к статуе быстрым шагом направилась служанка, которую призвала её магия. — Чего угодно? — усталым голосом спросила она. — Я хочу чаю. Любого. В такую прохладу мне нужно согреться. Пока служанка бегала на кухню, Людмила достала из сумочки маленький пузырёк с прозрачной жидкостью. Она провела по нему пальцем, повертела при свете искусственной луны, довольно кивая. Незаметно достать пузырёк было сложно. Но объяснять Татьяне Лаврове мотивы было бы ещё сложнее. Служанка, вскоре вернувшись, расстелила покрывало, расставила блюдца со сладостями и налила чай в фарфоровую чашку. — Спасибо, милочка, — поджала губы Людмила, — но научись делать то, что просят. Я хотела лишь чай. Служанка тут же, что-то лепеча под нос, дрожащими руками стала убирать посуду, но Людмила остановила её: — Раз уж разложила — не трогай. В следующий раз уж будь, пожалуйста, внимательна, а то посчитают услужливость мерзким подлизыванием. Людмила ещё долго улыбалась, вспоминая перепуганное лицо служанки, чьи глаза расширились от ужаса, затем взяла пузырёк и осторожно наклонила его, чтобы в чай попали всего три капли. Пузырёк она быстро убрала в сумку, которую всегда держала под рукой. — Никогда раньше не думала о своих предпочтениях, — сказал Людмила, вновь взглянув на статую. — Предпочтения навязывали мне. Богатый, любящий, нежный, добрый… Всё приторно-сладкое. Не думаю, что на свете вообще существует человек, который мне понравится как личность. Не считая тебя, братец. Я могу дать тебе любой характер, любое имя, которое мне понравится, и историю придумать тебе я тоже могу, чтобы выдать за правду. Людмила сделала глоток чая. Вкус оказался слишком горьким, из-за чего она поморщилась и поспешила добавить несколько кубиков сахара. Вновь попробовала — теперь чай казался слишком сладким, но, несмотря на это, Людмила довольно кивнула. — Был бы ты жив, что бы посоветовал? Избавиться от отца — и сразу поймут, что это я, а наследство не в мою сторону. Я должна быстро уладить вопрос, пока он жив. Как-то… подтолкнуть Васю. Людмила замерла. Она долго смотрела в никуда, то покачивая головой, то хмурясь. Ночные ветра всё сильнее обдавали холодом и срывали листья, а она, одетая в лёгкое платье, продолжала сидеть с чашкой в руках. Лишь когда Людмила еле заметно улыбнулась собственным мыслям, она, закутываясь в норковую пелерину, вспомнила про остывший чай. С лёгкой досадой в глазах она вылила его в траву. Поместье постепенно погружалось во мрак. Вот и погас свет в комнате Татьяны Лавровой, хотя она всегда ложилась спать позже всех и просыпалась с первыми лучами солнца. Её мучала страшная бессонница — или тёмные круги под глазами, на сокрытие которых уходило время. А вот свет в комнате Василисы горел. Людмила прищурилась. Статный силуэт сестры ходил туда-сюда по комнате, сжимая нечто, похожее на письмо. Или тонкую книгу — не разобрать. Казалось, Василиса что-то шептала себе под нос или даже пела. — Как много причин для вражды выдумал человек, — усмехнулась Людмила, поспешно собирая сумку. — Религия, зависть, власть и любовь — вот четыре беды ныне живущих Лавровых. Так или иначе мы не соответствуем идеалам другого члена семьи. Но я не хочу затрагивать что-то одно из четырёх бед. Я хочу затронуть все три и так, чтобы четвёртая жила в неведении. Когда Людмила поднялась и начала быстро отряхиваться от прилипших листьев, она увидела, как рядом с покрывалом быстро скукоживалась трава. Ещё несколько мгновений — и она вся почернела, припала к земле, а ветер раздувал её прах по саду. На небольшом клочке земли не осталось ничего живого, и лишь капли чая блестели при лунном свете.