IV

У стен всегда были уши, особенно — у богатых домов. Хоть прислуга осталась за дверьми гостиной, она не могла не узнать об истерике Татьяны Лавровой. Поместье замерло в ужасе. И даже когда Людмила вышла из гостиной и направилась в другой конец дома, она услышала звон: одна из китайских ваз разбилась. И через несколько мгновений — ещё одна. Наверное, упало что-то ещё, но за криками было невозможно этого уловить. Наконец буря осталась позади. Людмила косо глядела на слуг, побледневших и медленно осознающих свою участь, и украдкой ухмыльнулась. В тени никто не заметил её сверкающих глаз. И всего за мгновение, остановившись у дубовых дверей, взгляд Людмилы потеплел, улыбка стала мягче и невиннее. Она осторожно дёрнула ручку и тихо вошла в комнату: — Я вернулась, отец. В лежащем на кровати старике было почти невозможно узнать тирана, который ещё недавно держал семью Лавровых в узде. Он терял силы, превращался в жалкую тень былого себя. И пока цвели его дочери и жена начала оправляться после смерти сына, Григорий Корнеевич становился всё беспомощнее. Раньше его это злило, и он срывался на Людмилу — единственную, кто навещал его каждый день, исполнял его капризы и слушал кряхтения. Но человек привыкает ко всему. Людмила поклонилась и села возле отца, чьё лицо давно выцвело. Она коснулась его костлявых пальцев и поцеловала холодный лоб. — Когда же твоя мать уймётся? — наморщился Григорий Корнеевич. — Я всё надеялся, что глотка у этой стервы порвётся и она навсегда заткнётся, но твари живут дольше гениев. — Значит, так угодно Святому Влуцеку, — улыбнулась Людмила. — И он хочет видеть вас, самого достойного, подле себя. — Что верно, то верно. Я знал, что достоин, оттого и женился на достойном роде. Но кто же знал, что и у таких аристократов бывает бракованный това… О-ох! — Григорий Корнеевич схватился за сердце, чересчур крепко для старика сжимая кулаки. Он затрясся, побледнел, из горла вырвался чудовищный хрип. Людмила Лаврова не шевельнулась — молча наблюдала за страданиями старика, пока тот не смог спокойно выдохнуть. И лишь когда он нормально задышал, она спокойно сказала: — Вам нельзя волноваться по пустякам, отец. Вы же знаете, что лекари вам не помогут. К сожалению, я им не хозяйка. — В моё время лекари были неподкупными и честными. А сейчас заплати побольше — и убьют беспомощных. Да-а… твоя мамашка хорошо подготовилась. Она хочет убить меня. Я слышу ночью, как она стоит возле моих дверей и подсматривает. Прошлой ночью она украла у меня газету. — Газету? — Кому, как не ей, делать мою несчастную жизнь ещё хуже? Она куда-то исчезла. Неделю назад Людмила приказала горничным избавиться от мусора в комнате отца. Просроченные лекарства, решённые кроссворды, заметки десятилетней давности — всё это пылилось не один год. И пока Григорий Корнеевич дышал свежим воздухом, горничные тихо вынесли вещи. С виду казалось, что ничего не изменилось, чтобы старик не впал в безумие: он цеплялся за мусор, как за сокровище. Значит, о каких-то вещах Григорий Корнеевич ещё помнил. — У неё явно шизофрения, — прохрипел Григорий Корнеевич. — Или того хуже. И всё это передаётся на генетическом уровне. Страшно представить, в кого превратитесь вы после моей смерти. Вы будете её копиями. — Отец, я никогда не предам ва… — Помолчи, милочка. Я знаю лучше, о чём говорю. Эта стерва — ваша мать, она воспитывала вас наравне со мной, а сейчас, когда я почти вас не вижу, она полностью взяла всё в свои руки. Ух, если бы я не был так стар, я бы её, как раньше, избил… Григорий Корнеевич снова схватился за сердце, но уже через мгновение его отпустило. — Она не стоит ваших переживаний, — сказала Людмила. — Неужели вы не видите, что от эмоций… — Хочешь перевести тему? Я тебя люблю, поэтому в лицо правду всю выскажу. С такой мамашей никогда не иметь адекватных детей. Истеричная, самовлюблённая шалава… И вы, бедные, всё это выслушивали от неё, впитывали в себя. Могут ли вырасти нормальные дети в такой семье, как наша? Людмила не ответила. Она опустила голову, чтобы скрыть взгляд, и недолго просидела так, обнимая саму себя. Иногда она открывала рот, но тут же останавливала себя. Григорий Корнеевич долго размышлял о семье, о своей молодости и ярмарке, где познакомился с Татьяной Лавровой. Людмила почти не слушала, лишь изредка хватаясь за обрывки предложений, чтобы не пропустить вопроса. Но ворчанье было самозабвенным. — И что же твоя мамаша разоралась сегодня? Чем не довольна на этот раз? — наконец усмехнулся уставший Григорий Корнеевич. Людмила прокашлялась. Теперь пришла её пора развлекать старика, пока тот набирался сил для нового монолога. — Сегодня она была крайне недовольна Василисой. Ах, отец, как же мне жалко бедную сестрицу! Она не такая, как мать: она живая и естественная, не хочет притворяться и следует только зову сердца. Мать считает её глупой, но сам Франсуа де Ларошфуко говорил, что глупый не может быть добрым — для этого у него мало мозгов. Но оттого и беда сестрицы, что она слишком наивная и искренняя для нашего жестокого мира. Она родилась светлой, за что мать её и угнетает. Как же мне больно смотреть на её страдания, которые она покорно принимает. Но я ничего не могу поделать с её горем: иначе пойдут слухи, и я, защищая любимую сестрицу, ненароком опозорю нашу семью. Людмила не сводила взгляда с лица Григория Корнеевича. Но он молчал и не хмурился — и она продолжала говорить, пока он не поднял руку: — Нужно помолиться. Точно. Ибо в молитве мы находим успокоение. Святой Влуцек услышит нас и поможет вашим потерянным душам. Я бы с великой радостью помолился за всех вас, но не могу встать с кровати. — Я помолюсь за тебя, отец. Встав, Людмила подошла к дальнему углу, где в полумраке висела старая икона Святого Влуцека, украшенная красными алмазами, и заглянула в его всевидящие глаза, в которых не было ничего божественного или человеческого — только металл. Такой же холодный, как и поместье. Людмила невольно вспомнила строки в учебнике, которые перечитывала не раз: «В 1256 году дочери Влуцека Великого на суде добровольно дали показания против него. Инквизиция долго выслеживала прародителя магии, но благодаря Доре, старшей дочери, его удалось поймать. Его имя несправедливо осквернили, и уже в 1257 году Влуцек Великий был лично сожжён собственными детьми». Невзирая на авторскую позицию в книге, где должны были предоставляться только сухие факты, Людмила читала только этот вариант. В молитве было много нюансов, о которых знали все верующие. Правильное положение рук, наклон головы под определённым углом, расставленные благовония и правильное время суток… Но семья Лавровых не молилась никогда. Лишь Григорий Корнеевич под конец жизни резко поменял мировоззрение и помешался на вере. Людмила готовилась к встрече и даже посещала храмы, дабы научиться правильно молиться. Но до её положения рук и наклона головы Григорию Корнеевичу дела не было, поэтому она позволила себе шептать молитву чуть громче положенного, чтобы старческое ухо всё уловило. Она просила здоровья семье, светлое будущее Василисе, а себе скромно — всего лишь приличного мужа. После молитвы полагалось протереть три всевидящих ока Святого Влуцека — два материальных и один мифический, находящийся на белоснежном лбу. Людмила поднялась с колен и коснулась его глаз, с которых даже не слезла краска. — Эта икона висит со дня моего переезда, — прокряхтел Григорий Корнеевич, когда Людмила села возле него. — Поэтому он не оставит нас никогда. Столько лет я ему молился, он не должен оставить меня, его верного слугу! — И не оставит, потому что вы, отец, искренне верите и никогда не лжёте, особенно — самому себе, — снова улыбнулась Людмила. — Твоя мать неверующая. И Василиса, я знаю, тоже не принимает веры. Лишь одна ты слушаешь мои мудрые советы. Я попрошу Святого Влуцека, чтобы он смиловался хотя бы над моими дочерьми… Души неверующих обречены на адское скитание. Людмила спросила, осторожно подбирая слова: — Если вы, отец, действительно волнуетесь о нашем благом будущем, то должны помочь не только духовно, но и материально. После вашей смерти мы с Василисой останемся одни, без вашего наставления. Нужно делать первый шаг, чтобы познать мир. — Материально… Человек не проживёт в мире без духовных богатств, а деньги — дело троесортное… — И всё же вы понимаете, что мы — наследники Лавровых. Мы должны учиться быть самостоятельными уже сейчас. Людмила говорила холодно и уверенно, пронзительно смотря на отца. Тот уловил её бездушный взгляд и вздрогнул, но ничего не сказал. Не посмел. — Я… — Григорий Корнеевич замялся. — Я думал много о вашем наследстве. Должен же старик что-то оставить вам, моим любимым и единственным дочерям. И решил, что ты, Люда, выживешь в любом случае. А вот Василиса самая младшая и, как ты верно подметила, наивная. Ей нужна помощь больше, нежели тебе. И за её доброе сердце она должна получить вознаграждение. Я хочу отдать большую часть наследства ей. Людмила покачала головой и улыбнулась ещё шире, обнажая зубы. Руки, сжавшиеся в кулаки, она спрятала в складках платья. — Василиса… действительно добрая. И искренняя девушка. — Она выпрямилась и посмотрела на отца свысока. — Однако не она старшая дочь в семье. Дело Лавровых буду продолжать я. Никто не смеет это отрицать. Василиса же возьмёт фамилию мужа и уйдёт, образует ещё одно ответвление нашей семьи. Но наследница одна. И она перед вами, отец. — А я и не отрицаю. Но Василиса… Ох, язык не повернётся назвать её глупой, но так оно и есть. Ей нужен хороший и умный муж, а до этой поры она будет жить на моём наследстве, чтобы она не умерла с голоду. — Григорий Корнеевич вдруг прищурился. — Ты боишься, что тебе тоже не хватит? Я дам тебе много, ты не волнуйся. И ты у меня не пропадёшь. Будете вдвоём меня вспоминать с радостью. — Что вы! Я искренне рада, что вы так рационально мыслите. И правда, я могу выжить, потому что я умная, верна семье и ни за что не предам её. А Василисе нужен шанс. Скажем так, толчок… чтобы дать ей раскрыться. — Верно мыслишь. Да, ей нужен шанс. И я дам ей этот шанс. Улыбка Людмилы дрогнула, руки слегка затряслись. Она поднялась со стула и сладким голосом сказала: — Кажется, я засиделась у вас, отец. Время позднее. Мне надо отдохнуть от сегодняшнего дня и подготовиться к знакомству с претендентами на моё сердце. — Да, конечно. Ступай. Мне тоже надо отдохнуть. Людмила поклонилась и поспешила скрыться в тени. До своей комнаты она шла лишь по слабо освещённым местам коридора.