Оливер

Обнять ее было все равно что упасть в целый бассейн теплой и свежей крови. Она была теплая, липкая и соленая от пота и слез, пахла горечью больничного антисептика, куревом и… женщиной. Живой, смертной. Живая, живая, живая. Как тепло, как хорошо. Как страшно. Оливер почувствовал, как дрожь пробила его с головы до пят. Нельзя было дать ей понять, как ему страшно, поэтому он с усилием оттолкнул ее от себя. Лана ударилась головой об изголовье кровати и завыла, протяжно и жутко, как баньши. Ну сколько можно, а? Вот она, главная проблема с живыми. Никогда не знают, когда закрыть свой рот. Он ведь старается ради нее, черт возьми! Оливер уронил голову в ладони. Перед его взглядом мелькали с бешеной скоростью картинки: вот его первая жертва, женщина из морга. Кожа, как персик, только белая, как гипс. Тщетные попытки прижаться к ней так сильно, чтобы срастись в одно целое. Бесконечные, глупые попытки. Забраться внутрь матери. Прорасти внутри нее огромной злой опухолью, опутать ее корнями, как дерево, убить ее изнутри — но умереть в ней, вместе с ней. Не дать ей уйти. Кожа, как персик. Тепло и забота. Близость. Сколько красивых образов, и как быстро они ускользают из памяти, когда в твоих руках больше не человек, а кусок парного мяса, которое стремительно остывает. Лежащие на земле скользкие кишки, никогда не видевшие солнца ребра, утратившая эластичность снятая кожа. Что ты будешь делать, когда мамочка сбежала от тебя дальше, чем ты мог придумать? Как ты отыщешь ее на том свете? Идиот, брошенный маленький имбецил, ничтожество. — Ты и меня убьешь, да? Как их всех? Эхо ее голоса, отраженное от гулких стен подвала, толкнуло его в спину. Он резко подорвался с кровати, подброшенный волной гнева, размахнулся и залепил Лане звонкую пощечину. Она больше не выла, только глухо всхлипывала, пряча осунувшееся лицо в волосы. Оливер вдруг вспомнил ее такой, какой она была, когда он только встретил ее. Блестящая журналистка, лощёная, самоуверенная и дерзкая, с блестящими глазами и мечтой изменить мир. И вот, во что он превратил Лану Уинтерс. Кровавый лик упал на колени перед кроватью, на которой сидела девушка. — Прости меня. Прости меня, прости меня, — он начал биться лбом в металлический бок продавленной кроватной сетки-рабицы. Теперь я убью ее и она никому не расскажет… И все будет хорошо. Он ударился головой еще раз, второй, третий… а на четвертый его лоб вдруг уткнулся в теплую ладонь. От удивления он замер, не смея поднять голову. Когда оторопь спала, Оливер посмотрел вверх и увидел, что чертова мисс Уинтерс, без двух минут мертвая мисс Уинтерс поставила препятствие из своих рук между его лбом и кроватью. Ее левая ладонь легла на его голову. Он повернулся так, чтобы подставить ей щеку, и так и застыл, стоя на коленях, впитывая каждым миллиметром кожи, которая соприкасалась с ее рукой, живое человеческое тепло. Горячие слезы катились по его щекам, а в горло словно воткнули раскаленный прут. Он чувствовал такую злость на себя за эту слабость, такое отчаяние и… такое странное, уродливое счастье. Как у стервятника, измазанного в крови. — Не бросай меня. Пожалуйста, не бросай меня. Он не узнавал собственного голоса. Усадите вы его сейчас на электрический стул, он все равно не смог бы ответить, что заставило его произнести это. И уж тем более — что заставило его забраться обратно на кровать и прильнуть к ней, обняв колени Ланы руками. Она осторожно протянула руку и начала медленно, аккуратно гладить его плечо. — Оливер, — мягко прошептала она, хотя ее голос и был все еще хриплым от рыданий. — Я рядом, Оливер. Я тебя никогда не оставлю. Я всегда буду рядом. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, несмотря ни на что. Ты не хотел никому навредить. Ты просто хотел быть любимым. Мама никуда больше не уйдет… Зачем она лжет? Конечно, боится быть убитой. Лана не была первой умной женщиной в этом подвале. Многие до нее говорили ему то, что он хотел слышать. Чтобы выиграть себе немного времени, а потом попытаться сбежать. Конечно, все эти женщины мертвы. Он не верил им. Ни единой. Но сейчас… сейчас он чувствует, что готов. Не потому, что она действительно говорит правду. Потому, что её ложь так сладка и желанна, что он готов умереть, если такова цена за желание верить ей. Пусть она даже убьет его. Пусть сбежит после, оставив его труп здесь, в подвале. Это будет справедливо. Пусть только никогда, никогда не бросает. — Я убью… люблю тебя. Я так страшно люблю тебя. Эхо его слов в звенящей тишине заползает в ухо Ланы, как скользкая, холодная змея. И она молчит, не найдя, что солгать ему.