Лана

Обнять его было все равно что лечь на холодный металл стола для вскрытий в морге. Он умудрялся быть обжигающе-ледяным, даже когда прижимался совсем близко, когда дышал испуганно и прерывисто прямо на ухо. А еще от него пахло… мужчиной. Не так, как пахли пациенты Брайрклиффа (засохшая сперма, моча, хлорка, болезнь, старость). И не так, как тот парень, которого Тредсон раздел и поставил перед Ланой когда-то в рамках «конверсионной терапии» (стыд, страх, пот, мускус). Нет, Оливер источал смесь запахов, будивших в Лане что-то древнее, едва ли не доисторическое. Учуяв в первобытных джунглях кого-то, кто так пахнет, следовало бежать без оглядки, прятаться в пещере, жечь костры, точить копья, молиться своим языческим идолам, чтобы никогда, никогда его больше не встретить. Так пахнет тот, кто с удовольствием вонзит зубы в твою плоть. Хищник. Лане так хотелось отстраниться, вжаться в спинку кровати, закрыть глаза и исчезнуть… Но она почему-то продолжала его обнимать, и гладить его трясущиеся плечи, и смотреть в его разгневанные глаза. — Я не такая, как они. Не такая, как они. Я не… Она бормотала это, пока Оливер разрывал пуговицы на ее платье. Заветные слова больше не помогали — она попыталась сбежать, предала его доверие, прекратила играть его шизофреническую игру в сыночки-матери. Не было никакого способа убедить его прекратить. Но Лана продолжала твердить заклинание, утратившее всякую силу (Я не такая, как они, не такая, не такая). Она вдруг поняла, что эти слова говорит теперь не Оливеру, а сама себе. Нет, я не такая, как все те, кого он убил. Он меня не убьет. Я найду способ остановить это. Я не умру, ни за что не умру. Я не такая, как они. Я жива. Я не умру, не умру, не умру — пока Оливер припадает губами к ее груди, прижимаясь так сильно, что на коже остаются красные пятна. Я буду бороться, обязательно буду бороться — пока его язык чертит линии от соска к шее, останавливается на сонной артерии… Кажется, сейчас зубы сомкнутся, и все закончится. Появится прекрасная леди с черными крыльями, поцелует Лану в губы и сделает так, чтобы больше не было больно. Но никто не приходит, а вместо Смерти ее целует в шею Тредсон — порывисто, быстро, неумело кусая белую кожу и тут же роняя слезы. Ей вдруг стало так жаль — его, себя, своей жизни, своего тела, разума, всех тех, кто умер в этом подвале до нее — что она тихонько, глухо завыла, и тут же закусила кулак, чтобы не вызвать в Тредсоне новую вспышку гнева. Пусть это поскорее закончится. Пусть все закончится. Его пальцы, такие оскорбительно нежные и мягкие для убийцы и мясника, скользили по ее ребрам, а ногти оставляли на коже алые борозды. Он сжимал ее порывисто и испуганно, словно верил, что хоть на секунду отпустить ее — значит потерять навсегда. Наконец он расправился с остатками ее одежды и положил руки на ее колени, те самые колени, к которым он с таким трепетом прижимался еще день, всего день назад. Он поднял голову и их взгляды встретились. На мгновение показалось, что он тоже вспомнил этот хрупкий момент доверия и нежности. Сейчас, сейчас он отпустит ее и ничего не случится. Ладони Оливера с усилием раздвинули ее ноги. Новая волна рыданий подступила к горлу, и она закусила язык, чтобы не дать слезам вырваться наружу. Лана поняла, что отстраниться, насколько это возможно — единственный способ выжить. Тредсон гладил нежную кожу внутренней поверхности ее бедер, заставляя девушку покрываться мурашками. Лана думала о светильнике из человеческой кожи в его гостиной. Пыталась представить, кто была эта несчастная. Как он свежевал ее, как снимал кожу, как сушил, натягивал на плафон торшера. Она была в чем-то особенной для Тредсона и он решил увековечить ее, или это просто дурацкая эксцентричная выходка мясника? Оливер раздвинул ноги Ланы еще шире и приблизился к ней. Лана думала о том, как он вырывал зубы изо рта ее возлюбленной. Как приклеивал их к своей уродливой маске. Господи боже. Тредсон попытался войти в нее, но каждая мышца ее тела сжалась так крепко, что ничего не получалось. Оливер стиснул зубы. Лана закрыла глаза и начала мысленно напевать песенку про Доминика, дурацкую песенку, способную свести с ума даже совершенно здорового человека. Сквозь тьму отрицания она почувствовала, как влажные пальцы Тредсона принялись гладить ее клитор. Через несколько мгновений таких манипуляций она неожиданно издала тихий глухой стон и открыла глаза. Лана лицом к лицу столкнулась с Тредсоном, который нависал над ней и смотрел на нее в абсолютном изумлении. Она нашла в себе силы — едва ли это было разумно, конечно — прошептать: — Никогда… ахх… не делал этого… с живыми, да? Оливер оскалился. Глаза доктора засветились нехорошим, хищным светом. Он придавил ее к кровати всем весом своего тела. Лана почувствовала сильный толчок внутри себя и порывисто схватилась за плечи Тредсона, пытаясь отстранить его. Ничего не получалось — он был сильнее, тяжелее, опытнее, и очень, очень голоден. Он двигался внутри нее быстро и резко. Одна его рука яростно сжимала шею Ланы, а вторая со странной нежностью убирала волосы с ее лица. Он отпустил ее на мгновение, дал ей вдохнуть. Только для того, чтобы приблизиться к ее лицу. Оливер шептал слова ненависти, проклинал ее, свою мать, всех женщин на свете, и с нежностью целовал щеки Ланы, пытаясь поймать каждую слезинку. Его собственные слезы капали на ее лицо, но Тредсон словно не замечал этого. — Ненавижу тебя. Поцелуй. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя! Порывистые поцелуи в щеки, лоб, губы. Лана старалась оставаться неподвижной. Но тело всегда пытается сделать все, чтобы облегчить боль. Она обхватила его ногами. Лана уже не сдерживала слез и вытирала влажное лицо Оливера пальцами — осторожно, нежно, как умеют только матери. Тредсон начал двигаться еще быстрее, дышать еще порывистее. Несколько фрикций спустя Лана почувствовала внутри пульсацию. Еще несколько толчков, резкий стон — и Оливер рухнул рядом с ней без сил. Он тут же превратился в замерзшего, голого, бледного ребенка, который от ужаса и стыда не смеет оторвать голову от подушки, который зажмуривается и верит, что весь мир перестает существовать, когда он закрывает глаза. — Я все испортил. Боль, страх и горечь больничных лекарств в голосе. Лана сглотнула слезы и прошептала: — Я прощаю тебя, — это, конечно, было неправдой. Она шептала это, стараясь сама поверить, а перед глазами мелькали картинки того, как он убьет ее и освежует, и вырвет зубы, и отрежет волосы, и… Оливер все еще лежал лицом в подушку и тихо выл, пока Лана гладила его по голой спине, по спутанным волосам, по плечам, трясущимся от рыданий. Он шумно вдохнул, прежде, чем сказать: — Я тебя ненавижу, — это, конечно, тоже было неправдой. Лана прижала ладонь к артерии дрожащего убийцы, чтобы услышать, как бьется его испуганное сердце. Так страшно. Страшно, страшно, страшно. Я так страшно люблю тебя.