12. Повешенный

Ты-то из столицы, чай, Ань? Видно, видно по тебе: барышня! Городская. Не, я не в обиду, я-то чего: баба деревенская. Чай, в город идешь? Ну, доброе дело. Целая журналистка?.. Во, надо ж так: ума палата, как говорят, дороже злата. И чего ж ногами своими ходишь? Статьи пишешь дор`огой?.. Про себя-то рассказать? Ну давай, что ли. Все равно нам вместе до автовокзала идти. Звать меня баба Шура, все так звали. Ну, сперва-то Шуркой, а потом вот. Никогда чтоб “Александра Семеновна”. Ну, так и правда ж: какая я Алексан Семеновна! Так, деревенская баба. Я ж и одиннадцать классов-то не закончила, дура-дурою уродилась. Ну, кончила наш сельхозтехникум, дояркой работала, с утра до ночи на доильном аппарате. Коровушек как любила! Всех по именам знала, по мордам различала! Ну и жила так: вернусь, значит, в хату, сопли мелким вытру, уроки со старшими сестрами-братьями сделаю, а там с мамкой ужин готовь, бабке таблетки неси. Ну а там по сезону: огород, сад, банки закрыть, варенья наварить, в лес по ягоды, по грибы. Ну, всегда есть дело. А двадцати пяти лет и замуж пошла. Сперва-то был муж как муж — не то, что хорош, но не пьет, не бьет и деньги приносит, и то ладно, а потом поняла: не за человека выдали, за мавку! Чего глаза таращишь? Я правду говорю. Есть у нас такое поверье: что мавки, злые духи, людьми прикидываются и творят черные дела. А разоблачить их можно коли со спины поглядишь: там вместо плоти — дыра и все органы видать. А я иначе поняла. Как запил горькую и колотить стал. Сбежать, говоришь?.. Ну, я ж дура дурой была. Сама тоже выпивать стала. Битая ходила, так, что и в боку уже болеть что-то начало. А потом как-то раз приехала к нам такая же вот в деревню девчонка-журналистка. Снимала всякое про нас и говорила разное. Про, значит, достоинство человеческое, про права, про фе-ме-... фи-ми-ми... Феминизм, вот! Да! Ты верно сказала, про него. Ну, я и задумалась. Что надо же: а живу-то я — как муха в паучьей сети. Не с человеком — с диким зверем. А звери рвут и жрут заживо. Ну, подумала я, мне оно надо? И решила: детей у нас все равно нет — мне врач сказал, что-то там я надорвала еще в юности, так что и не было и не будет, — так о чем мне жалеть? А еще мне та девчонка книгу подарила. Название у нее мудреное: «На берегу Рио-Пьедра села я и заплакала», вот такое. У нас, правда, не Рио, но я тогда тоже пошла в лес, к озерку, где когда-то видала лебедей. И думала о жизни своей, и плакала. Знаешь, что странно? Я как туда шла, так у берега меня какой-то корешок за ногу подцепил, я и растянулась на траве во весь рост, как крюком подцепленная и долго не могла освободиться. Уж думала, так и помру… А потом успокоилась, решила: ничего, всегда справлялась, и тут справлюсь. Позволила себе просто лежать и глядеть в небо сквозь кроны деревьев. И поняла: а ведь я никогда не видела моря! Совсем никогда не видела моря! А это мечта всей моей жизни. А когда вернулась, так собрала в старый рюкзак свои пожитки нехитрые, да и пошла ногами своими. И мужа своего позабыла. И хату и все на свете. Потому что — не моя это жизнь, пусть отомрет, как сгнившая ботва. Ну, так вот я и иду, добрых людей спрашивая, по указателям и дорогам — и хочу дойти прямо до моря. Когда подработаю, я ж много чего умею, никакого не боюсь труда, когда лес накормит, когда добрые люди подадут. А я несу свою деточку-мечту на руках и все я с ней могу, ничего мне не страшно. Мне бы только дойти, а там — и к Богу на суд не страшно уж. Вот такая вот моя история, Ань. Ты напиши про это, хорошо? Пусть другие узнают: мы не пленники своей судьбы, иногда стоит рвануть из сетей, из пут — чтоб ради мечты, ради себя и своей жизни. Я красиво-то говорить не умею, ты напиши там, как надо, чтоб всех-всех тронуло. Напишешь, Ань?