.

тыльные стороны ладоней чешутся, бомгю широко зевает и прячет нос в шершавой ткани наволочки, ощущая, как запах шампуня чхве-старшего охотно забирается в мозг через ноздри, скользит по нейронам и дарит состояния ленивого домашнего опустошения со скрытой тревогой. в комнате прохладно и темно, густое и умиротворенное течёт по артериям, кружась в тихом танце с кровяным вишнёвым соком и растворяется, оставляя лишь дух юношеского урывочного пьянства. гю жуёт рыжеватую, пахнущую хной и дождём прядь волос — он всегда что-то жуёт, когда молчит, иначе съест кого-то другого, а не себя или кислую мармеладку, которая часто оказывается в его ладонях в ответсвенные моменты, — и слушает сопение полудремлющего субина. наблюдает, как под веками движутся в буйстве зрачки, выискивая что-то ненаходимое, спрятанное здесь и явное там, на границе спокойствия и ярости. ресницы скупо подрагивают, почти невидимые и несуществующие в темноте, а дыхание спящего сливается с застоявшимся в ночи воздухом, похожим на густой холодный кисель. бомгю снова чешет зудящую ладонь, переворачивается на другой бок и опять жуёт. волосы мокрые, противные и некультурно-привычные своей гадкостью. бин шепчет стыдливо, бухтит виновато и приподнимается с подушки, чтобы медленно помотать головой из стороны в сторону, с прочно закрытыми веками и изжеванными в кровь губами, искривляемыми дрожью как при вот-вот начинущемся плаче. бомгю протягивает руку, устало надавливает на взъерошенный и влажный от пота затылок друга, насильно укладывая и вздыхая, будто ежедневно заставляет субина успокаиваться и проваливаться в чёрные-чёрные, почти как свежий уголь, сны. безлюдные. молчаливые. без звонкого смешливого голоса на фоне, без мстительного привычного гогота и без дурашливых ямочек на щеках. без крошечной родинки на светлой-светлой, словно чистый и теплый гавайский песок, коже. без злых, выдуманных больным и обиженным сознанием слов, коих никогда не звучало, жгущих мочки ушей и сорванное ангинное горло, без каштановых колтунов-узлов сознания, без свирепого рева легковушки, что забыла как нужно. как разрешили. светофоры для идиотов, а хюнин был гением. осторожным гением, но невнимательным. гю ложится на живот и слышит шелест сухих пяток о деревянный крашенный пол. хён не топает, не шаркает. но он шелестит, как старая газета и как сентябрьский ветер — тёплый, но измотанный. ёнджун прозрачным призраком-отголоском жизни шуршит в комнату, садится на край скрипучего дивана, где лежат двое недоубитых и переуставших, и прячет лицо в ладонях. он отчаянно ревёт и разрешает щекам тонуть в ручьях солёных слёз, только когда субин спит. субин же обессиленно плачет, когда ёнджун сипло рычит злой цыганской собакой и спать отказывается. комната все также заполнена стоячим сонливым воздухом, тревожащимся лишь от дергающихся в немом отчаянии плеч и рваных выдохов. ёнджун никогда не плачет на самом деле, он дробится как хрусталь. в может рассыпается на маленькие зелёные обрывки пряжи из которой сделан его бессменный и бессмертный свитер, подаренный тэхеном на день благодарения, колется на черепки горшка из-под герани и давится слюной, заходясь приступом слёзного соленого кашля. бомгю его не успокаивает. не гладит гудящими в напряжении пальцами по молочно-снежным скулам, не тянет за чернильные волосы, поднимая водянисто-соленый взгляд на себя, не плачет вместе с ним, скуля. лишь скользит ледяными пальцами согнутой в колене ноги по пояснице старшего. отвлекает глупостью, не дает убиться и сойти с ума, потеряться. бомгю уже наплакался за четверых — запершегося в комнате кая тэхена, боящегося призраков, на которых похож ёнджун-хён и видений субина, за ёнджуна, у которого на губах улыбка, а в виске вкручено старым кривым саморезом сегодняшнее свежее желаение повеситься на десятилетнем яблоневом дереве во дворе, за мёртвого хюнина, придавленного сорокалетним пьяницей около круглосуточного магазина (тэ потом вспорол живот этому ублюдку жестяной банкой и заставил жрать кислотные внутренности, но они никому не скажут, секреты надо прятать по оврагам и кюветам, прикрывая тряпками). за себя бомгю никогда не плачет — не умеет, недоумевает, не видит цели. бомгю глупый, но отвлекает всех и вся от всего, чтобы они не растворились. хочет плакать и жалеть себя, а за что — не знает. поэтому делает это за других. у ёнджуна вон, нервный дерматит обострился, все ноги в кровяных дорожках, пальцы болят уже и ногти плачут вишневыми слезами. хён готовит завтраки, гладит по спине субина и целует его, самозабвенно потихоньку кусает за подбородок и тычется носом в ушные раковины, пыхтя как самый старый паровой экспресс и прогоняя жгучие голоса в голове. гю садится на диване, тускло игнорируя утихающие слёзы хёна, сползает и шлёпает — как лягушка по блестящим лужам — в сторону выхода. он даже по коврам шлёпает, потому что ноги босые. по пути подходит к трюмо, выдирая ножницы из стакана с беззаботно-цветными карандашами, которые в самый раз этому кабинету мамы хюнина — сейчас, точнее сегодня, она детский психолог как-никак. гю ползет по ледяным сквозняковым коридорам, которые не хотят плакать, потому что не знают — уснули, скрипит лестницей и заходит к тэхену без звука и предупреждения. как всегда. как сто лет назад и тысячу дней вперёд. садится на стол, заваленный пособиями по обществознанию и дешёвыми тетрадями, трет одной ледяной ступнёй о другую, шмыгает носом. бросает взгляды-невидимки в замершего на мягкой хюниновой кровати, заваленной плюшиками так, что тэ в них утопал. и не плакал. кантэ плачет никогда. никогда и вообще никак. у него внутри всё рвётся, а он не плачет — утыкается зрачками-вселенными в стену и рвется внутри. если заплачет, то не запомнит, что порвалось и что надо пришить. он рвёт сеюя сам, штопает себя сам, самостоятельный портной. — убери мне их, они в рот лезут. скоро будут как мочалка и я их сам пооткусываю, — пластиковая жёлто-розовая ручка ножниц шершавится, не хочет сидеть в пальцах. — ты съешь тогда кого-то. лучше не буду, спи. мальчик с глазами-вселенными прячет зрачки галактик под ресницами, откидываясь назад. в этот раз не штопается, не зашивается голубыми нитками. гю ещё немного сидит, чешет коленки, которые непривычно худые и торчащие, сползает со стола и прячет голову в плюшах, укладывается, мастерит гнездо, словно недовольная всем птаха. тэхен — рядом, в шею дышит и снова штопается. а чхве и не мешает — закрывает глаза, дышит глубоко и медленно, как будто в комнате навсегда испуганного и спящего хюнини защиты больше чем где-либо. больше чем на чердаке бабули, больше чем в домике из диванных подушек и одеял. хюка не умер, он пошёл спать первым и встретит их в новом месте. "завтра вместе" — говорят они. каждое завтра они встретят проснувшись в другом мире вместе. пять маленьких эфемерных, сверхчувствительных кусочков звездного света. и никто никогда их не разлучит.