²?

тэхен расфокусированно моргает, оттягивая подползший слишком близко к сонной артерии ворот и позёвывая до болезненного хруста в челюсти. склеившиеся за время сна, реснички нехотя расцепляются, позволяя показаться тёплым тёмным ореховым радужкам, почти сливающимся в темноте со зрачком, давая возможность нырнуть куда-то в пустоту темного чердака и раствориться концентрированной заваркой чёрного чая в ней. на матрасике рядом спокойно лежит комочковый бомгю, даже не мурлычет что-то себе под нос, сонно и мягко, — это иногда случалось, по праздникам, — просто лежит и не шевелится. почти. только клетчатая тёмно-синяя рубашка шевелится от редких вдохов и выдохов из пропитанных дождливой сыростью и чердачной пылью легких. волосы у него короткие, неровно остриженные и топорщащиеся в разные стороны как у карманного маленького ежа. бери в ладошку, клади в карман, пальцы береги только. вдруг откусит. чхве плотно устроился под боком бормочащего что-то во сне кая, тычется ему в ребра кончиком холодного от сквозняков и малокровия носа и придерживает край лимонно-желтого джемпера макнэ, не отпускает ни на секунду. хватается как за спасательный круг или плюшевую игрушку в детстве, когда босые пятки холодит линолеумный пол, а в темноте за пределами комнаты родителей прячется кто-то страшный, лохматый, злющий как волк из сказки. гю что-то знает. что-то помнит. что-то чувствует. и, конечно же, не скажет. сейчас неожиданно бомгю перестал есть себя снаружи и тэхен пытается не допустить его самосъедения изнутри, со всеми костями, хрящиками и душой. бомгю просто ничего не ест — ни душистые яблочные булки из пекарни семьи есо на углу, ни свежий кимбап из забегаловки около заправки, где от заправки одно название — пусто, брошено, ненужно. даже чай свой любимый, зелёный на смородиновых листьях, — и тот не пьёт. зато теперь всё вокруг чует и слышит, одновременно находясь везде и нигде вообще. нигде потому, что негде. ну нет у них приюта в этих помойных вселенных, что поделать. частенько чхве зависает на одном и том же действии, а потом идёт пить молоко и считать что-то на пальцах. они у него холодные зачем-то, белые, с паутинками крошечных, почти незаметных венок. в ногах покачивается ёнджун, ловит тонкие, сверкающие усталостью, нити тишины, оплетается ими словно в кокон и настраевается на что-то. то ли на обретение дзена, то ли на выход из этой сансары в долгожданную нирвану, неясно. ясно лишь одно — всё устали и всем тотально срать хотелось на эти переходы, смерти, исчезновения и прочую ересь. у чхве-старшего ноют коленные чашечки от погоды и неопределенности. ёнджун хнычет как карапуз, трет опухшие, похожие на почти разварившиеся манты, глаза и как в замедленной съемке вскакивает, направляясь в ванную за ледяной водой — теплой нет, не оплачено. кран хлюпает, урчит и плюётся, но это не плохо. плохо — это молодое ромашковое поле и расклеванные до костей и хрящиков четверо друзей, как в одном из снов тэхена, кажется это позавчерашний. субина нет. тихо пропал, испарился вешним туманом, молча скрылся поутру, направляясь за вафлями в универсам и не возвращаясь. ни вафель, ни субина, только тоска, грубо дерущая под челюстью стальными когтями. из ванной раздается усталый, пронзительный вой и звонко-осколочный грохот. стеклянная полка — единственная гордость в этой халупе — рассыпалась блестящими слезами по голубому, с белыми разводами моющего средства, кафелю. ёнджун сидит на холодном бортике давно пожелтевшей ванной, ревёт как не в себя, грызется сам с собой, дергает волосы. тэхен не стоит, он подходит, трясёт, растирает щеки старшего, боится. только пришедший гю, остановившийся на пороге перед осколками, и всё также спящий кай. потом ёнджун сидит со стеклянным взглядом, замотанный в простыню, вместо молчаливого кокона. зубы стучат, пережевывая итак невнятные торопливые слова. хён, кажется, сломался. субина находят ровно через двенадцать часов патрульные. закоченел на мосту, когда присел ненадолго перевести дух по дороге домой, не лето ведь.