Глава первая. Умирая, попадаем

>1<

      Осень в Москве проходила штатно отвратительно. Холодная морось щедро лилась уже вторую неделю, не давая лавочкам в скверах и парках просохнуть. Тусклое небо давило тяжелыми, синеющими на горизонте тучами, а раздражающе улыбчивые метеорологи по телевизору клятвенно обещали, что к концу месяца москвичи будут вынуждены доставать надувные лодки.         На Ленинградское шоссе из Новых Химок выехал автобус с переполненным салоном и влился в общий поток транспорта. Дорога скользкая, видимость плохая, да еще и какие-то недальновидные люди решили очень вовремя начать латать дыры в асфальте. Перекрыли центральную полосу на мосту так, что пробка превратилась в полноценный затор.         И вот стоит разноцветный поток на Ленинградском мосту, тихо негодуя. Да еще и автобусы в последнее время стали все сплошь и рядом модные, с кондиционерами, которые никогда не работают. А на окнах, будто в насмешку, равняются красные печатные строчки: «Форточки не открывать, в салоне работает кондиционер».         Ну а кто мы такие, чтобы перечить, думает Алена. К тому же форточки так туго открываются, что для этого нужно на них навалиться всем весом, а тут и так давка, не шевельнуться.         Люди толкаются, бубнят что-то малоцензурное у себя в головах, но сделать ничего не могут. А кислород-то перерабатывают, углекислый газ выдыхают. И никого не колышет, что не у всех здесь такая хорошая дыхалка, чтобы через раз вдыхать.         Спустя время началось оживление. Увы, не на дороге, там по-прежнему затор, а в салоне. Кто-то ругнулся, кто-то охнул и вот уже народ ошеломленно взирает с высоты своего роста на девчонку, потерявшую сознание и грохнувшуюся прямо на мокрый пол, приложившись головой о металлическую перекладину поручня.         Алена тоже смотрит. Вот только сверху, зависнув над чужими головами прямо под потолком, как бесхозный пакетик, пнутый ветром.         Присматривается к своему телу, что ближайшие неравнодушные пытаются привести в сознание, и с кислым отчаянием видит этот неправильный выверт у шеи. Не должны ее кости такими буграми проглядываться под кожей. Не должны.         Вдох. Выдох.         Алена окидывает взглядом салон автобуса, ненадолго задерживаясь глазами на маленьком рекламном экране, где сейчас крутят гороскоп. Стрельцы сегодня, оказывается, по-новому взглянут на привычные вещи!         И снова промах, гороскопы, она не Стрелец.         Алена проваливается в темноту тихо и без лишнего шума. Уже не видит, как пассажиры быстро набирают ноль три на телефонах, мамочки кричат на водителя, закрывая любопытным детям глаза, а работяги, еще до начала смены смертельно уставшие, зло зыркают на не в чем неповинных пенсионерок с котомками, матеря их за то, что повадились в семь утра по поликлиникам шастать, не давая по-человечески до работы доехать.         Водитель тоже паникует, звоня и в скорую с мобильного и по рации диспетчеру. Видит он, прекрасно видит грядущие проблемы от начальства.         И вот уже и без того суетный понедельник стал еще более суматошным.           Сначала Алена не поняла, что жива. Вроде бы и здесь, в сознании, а вроде бы и нет. Так отвратительно тело ощущается, будто она его все разом отлежала. В голове муть разливается клейстером, шея болит адски и почему-то зубы ломит.         Попробовала открыть глаза — не получилось. По телу тут же поползли противные мураши, шныряющие под кожей, как землеройки в поле.         Муть в голове никак не рассасывалась, слипая мысли в неповоротливые комки. Все ощущалось странно, невесомо и неправдоподобно, даже накатившая паника била по нервам не так сильно, как обычно, словно была уже основательно кем-то пожевана.   А еще Алена поняла вдруг, что шея не то что бы болит — просто зубы ломит так сильно, что противная пульсация отдается и в горле, и в голове, и в нервно подрагивающем веке…             Следующее пробуждение было приятнее. Боли почти нет, только десны чешутся. Мыслить теперь получается лучше — клейкая масса рассосалась, тошнотворного гудения больше не слышно, так что сознание, активировав тревожность, срочно потребовало объяснений.         Алена открыла глаза и качнула головой в сторону. Ну, она в больнице. Все такое белое, воняющее хлоркой. Туалеты в детском доме так пахли. Только там еще постоянно стоял навязчивый запах мокрой штукатурки.         Когда запищал кардиограф, откуда-то материализовалась медсестра. Алена лениво наблюдает, как она записывает что-то в бланк, потом смотрит на нее… и начинает призывать демона.         Как еще назвать эту тарабарщину, вылетающую из рта женщины со скоростью патронов из пулемета, Алена не знает. Какие-то хавы, какие-то филы, что-то про харт…         Очень долго до нее доходит, что это английский.          Алена напрягает память, знает, что если хорошенько потрясти эти не такие уж и ржавые шестеренки, чего только не найдешь в ее закромах.         — Я в порядке, — шепелявит она, едва сумев разомкнуть губы. В порядке, если не считать, конечно, что нижняя часть лица онемела и почти не ощущается, а внутри ворочается разбухший, неповоротливый червяк, на язык похожий очень уж отдаленно.         Медсестра кивает и говорит, что к ней, Алене, скоро придут родители.         Алена в ответ недоверчиво щурится и наблюдает за женщиной и ее манипуляциями со смесью брезгливого раздражения и интереса, как за нетрезвым дворником, черте что вытворяющим с метлой под окнами.         Алена не знает, что ее раздражает сильнее: внезапно проснувшиеся способности к пониманию английского, так тщетно пробуждаемые в ней репетиторами, упорно нанимаемыми Сережей, или этот, очевидно, шуточный комментарий по поводу родителей, стертых судьбой из Алениной жизни еще где-то в начале ее существования.         Медсестра поправляет в ее руке катетер от капельницы, и Алене тут же становится не до родителей и английского. Руки леденеют, пульс отдает честь и смачно сплевывает на прощание, прежде чем подскочить до небес.         — Уберите, — задушено шепчет, понимая, что сейчас снова рухнет в червоточину обморока или, еще лучше, — от перенапряжения в спине начнутся судороги. — Уберите иголку.         — Это всего лишь катетер, здесь нет…         — П-пожалуйста!         Алена задыхается и ничего не может с собой поделать. Иглы, воткнутые в ее тело — кошмар, увязавшийся за ней еще со времен стационара, со времен страшной травмы, когда ее сломанный позвоночник собирали по частям, как разгрызенные котом паззлы; тело ломило от постоянных болей, а мозг, чтобы оставаться в сознании, фокусировался на катетере, зудящим клещом сидящем в ее руке и попеременно сменяющимся шприцами с дополнительными обезболивающими растворами, разбавленными так сильно, что почти не помогали.         Под нос тычется пахучая ватка и Алену медленно выплевывает обратно в реальность. Катетера уже нет, только аккуратная марля на сгибе локтя. Алена старается не зацикливаться на том, как марля давит на крошечную дыру там, на коже, но тошнота все равно обжигает горло.         Вдох-выдох. Але-але, Аленка, не отключаемся! — мысленно подпинывает она себя и на чистом упрямстве продолжает бодрствовать.          Правильно говорит Сережа, думается Алене, надо на психотерапию записаться — сейчас бы не колотило от этих проклятых игл, как от крещенских морозов.         — …Аллергия на анестетики, начался анафилактический шок, отек гортани, резко упало артериальное давление.         — У кого? — она с трудом фокусируется на чужом голосе.         — У Вас, — терпеливо поясняет медсестра, вертя ее руки. — Кожную сыпь мы убрали быстро. Ваши родители сказали, что это должна была быть плановая операция для корректировки роста молочных зубов.         Алена беспомощно сводит брови.         Либо она чего-то не понимает, либо ее принимают за другого человека. Какие родители? Какие молочные зубы? Все у нее в порядке с ее, давно уже коренными!         Нутро съеживается в пыхтящего ежика, и Алена впервые в жизни, лежа на больничной койке, так неистово желает, чтобы ее навестил Сережа. Пришел, похлопал по плечу, объяснил, что происходит, может быть даже рассказал какую-нибудь ерунду про свои компьютеры — и она правда не будет закатывать на это глаза!         Даже тогда, когда ее позвоночник был закован в клетку из титановых спиц, она не ждала Сережу так сильно. Потому что с воспаленной детской убежденностью еще думала, что опекун, увидев ее такой беспомощной и больной, непременно разочаруется. И каждую ночь той поры засыпала под мерещащийся запах разлагающейся штукатурки. А когда Сережа все же приходил — живой, теплый, пахнущий квартирой, уже ставшей ей домом — она плакала от облегчения под его неумелые, но бесконечно нужные слова, что она, Аленка, вообще-то уже давно Сергеевна, и жить ей с этим теперь вечную вечность.          Она опускает глаза на проглядывающее тело под простыней.         Нет, оно, безусловно, ее — и шрам от гвоздя пониже ключицы, и три родинки в виде треугольника там же… только вот почему-то продолжает трезвонить паранойя.         Почему шея не перебинтована? Почему спина не болит? Она же упала на нее со всего размаха! Даже в лучшие дни, когда боли не навещали ее неделями, упади Алена с высоты собственного роста — ей пришлось бы пить обезболивающее и засыпать в удушливом корсете ближайший месяц точно.         А потом в голову вгрызается дикая мысль… груди нет.         Алена, сбитая с толку, неверяще оттягивает ворот больничной сорочки, а там… плоско. То есть совсем.         И вот это уже жутко до сюрреалистичности — потому что сама-то грудь пропасть, рассосаться, как прыщик, не могла, только хирургически. А на коже невидно ни синяков, ни шрамов… Либо это чертова магия, либо она, Аленка, валяется здесь просто невообразимое количество времени!         Дверь открывается, медсестра со своего поста в углу палаты тут же подскакивает и улыбается, оптимистка такая, так ярко, что Алену снова начинает подташнивать.          — Здравствуйте, мистер Грейнджер, миссис Грейнджер! Ваша девочка уже очнулась.         Алена переводит пылающий тревогой взгляд на этих Грейнджеров. Мужчина на Сережу не похож ни разу, но в дверном проеме кроме него и женщины с прямой и бесконечно длинной, как Ленинградское шоссе, челкой, никого. Не блестит знакомая лысина, не раздается набившее оскомину, насмешливо-возмущенное «Ленка, здравомыслящий ты человек, ну во что ж ты опять вляпалась-то?!».        Нет Сережи.         Названная миссис Грейнджер к кровати подходит со спешностью цапли, завидевшей последнюю на планете лягушку, и грабастает Алену в свои смертоносные объятия.         Какого черта?         Мистер Грейнджер тоже подходит, но, слава богу, только по голове ее гладит — так бесконечно осторожно, будто щенка новорожденного.         Алену от чужих прикосновений корежит, но отклониться не хватает ни сил, ни смелости.          — Как ты себя чувствуешь? — тихо спрашивает мужчина.         — Я в порядке, — снова повторяет Алена на чистом автомате. И пугается, что это «на чистом автомате» почему-то выходит на английском. Губы начинают дрожать, но отнюдь не от сдерживаемой улыбки.         — Онемение скоро уйдет, — говорит эта миссис, и Алена вспоминает про анестетики и операцию.         — Как… прошла операция? — повторять слова уже сказанные этими людьми, но в другом порядке получается куда легче, чем формулировать фразы самой. Но слова все равно о язык спотыкаются, выходят запуганными ланями изо рта и так быстро исчезают в тишине палаты, что через миг Алена уже сомневается, что ей все же удалось что-то произнести.         А потом тишина лопается, как пузырь, забрызгивая мыльными разводами — миссис Грейнджер начинает рыдать, вцепившись в Алену цаплячьей хваткой.         — Ох, прости нас, Дени, цветочек, мы не хотели навредить тебе, — плачет женщина, прижимая ее к себе все крепче.          Алена пытается абстрагироваться от чужого раскаяния, старается сложить два и два, но получает ответ еще фантастичнее, чем пять.          Выходит, что «Дени» и «цветочек» — это она, по их мнению?         Думать, что с Сережей что-то случилось, и этих двоих… приставили ему на замену, ей не хотелось. Он не был родственником, да и отцом за почти что восемь лет совместной жизни Алена его так ни разу и не назвала, но он все же был Сережей — единственным действительно близким ей взрослым человеком.         Но если все-таки с Сережей что-то приключилось и, так уж вышло, что она осталась — временно или нет, людям из службы опеки всегда не важно — без опекуна, то даже в этом случае они вряд ли так споро нашли бы новую семью, желающую взять на попечение подростка.         Алена исподлобья поглядывает на мистера Грейнджера. Даже если желающие удочерить ее и нашлись — где, в таком случае, соцработник? Не могли же ее переоформить, даже не познакомив, не дав пообщаться?         Она сжимает простынь, комкая и без того не особо-то и выглаженную ткань. Ну а если… предположить на минуту, что их все-таки познакомили?.. А она просто чего-то не помнит.         Эти двое нервничают, поглядывают то на нее, то на медсестру, рассказывающую о результатах анализов. Миссис так дергано зачесывает назад свои волосы, что просто удивительно, как не выдирает при этом пару прядей.         Разве так волнуются о ком-то, кого не знают?             О боже, черт возьми, — вертится заевшей пластинкой у Алены в голове, когда ей велят спуститься с высокой койки на пол и она в пупок утыкается показавшейся сначала низенькой медсестре. Буквально! При ее-то ста семидесяти!         В животе начинает ужом скручиваться удушливый ужас, когда миссис Грейнджер через шею натягивает на нее свитер, и Алена видит, насколько ее собственные руки, ладони, пальцы — да все! — тоньше и короче.         Это неправильно, — думает, когда ее выписывают и ведут к старенькому, но чистому автомобилю с нерусскими номерами.         Неправильно, — обливается холодным потом, когда они по факту едут по встречной полосе, но все дорожные знаки — что это за дорожные знаки?! — выглядят так, будто все в порядке.         Боже, где я? — Алена нервно стирает набежавшие слезы, когда все вывески, указатели, реклама на баннерах по-прежнему на английском. Ее сопровождающие, сидящие спереди, по-прежнему переговариваются на английском.         Она натягивает рукава свитера почти до треска, впиваясь пальцами в колючую шерсть.         Что делать?         Что делать?           Поездка закончилась у частного дома, не огражденного забором со стороны дороги.         Миссис Грейнджер обернулась с переднего кресла, улыбаясь, и Алена приготовилась услышать что-то банально киношное, вроде: «добро пожаловать домой» или «теперь это твой новый дом», но не…         — Испечь кролика на ужин, как ты любишь?         Она нервно дергает рукава и чувствует, как на левом в вязании образовывается дырка.         Резко мотает головой, едва не ударяясь о дверь, и выскакивает из машины. Выглядеть при этом Алена старается не так, будто за ней гонятся адские гончие.         Хотя, кажется, она уже в аду.         В каком-то сломанном, неправильном мире, где люди ездят на раритетных машинах, по радио рекламируют «новейшие» компьютеры восемьдесят восьмого года выпуска, а с собственным телом происходит непонятно что. И все это под дурацкий английский!         Алену снова начинает тошнить — неприятная вязкость, поселившаяся в груди еще в палате, не отпускает, только скользит вокруг сердца противными щупальцами, заставляя давиться воздухом.         — Все в порядке, все в порядке, — бормочет на обеспокоенный взгляд мистера Грейнджера.       Внутри Алена почти кричит, но с губ ее не срывается ни одного лишнего звука.          Руки женщины ложатся ей на плечи и подталкивают в сторону двери. У Алены проскальзывает мысль о похищении, но чужие ладони не держат крепко, просто лежат поверх свитера, мягко поглаживая, и скорее помогают оставаться в сознании, нежели толкают в темноту.         Они почти у входа, когда дверь открывает женщина азиатской внешности, подпоясанная ситцевым фартуком в голубой горошек. И когда на лице той проскальзывает облегчение, Алена понимает, что и эта женщина ее знает и совсем не удивлена появлению.         — Рада, очьень рада, что ты здорова, Гардения! Правда же, Гермиона за тебья очень волновалась!         На этот раз даже на «все в порядке» сил у Алены не хватает. Внутри разом будто пустеет, а на плечи начинает давить что-то гораздо более тяжелое и неподъемное, чем ухоженные руки миссис Грейнджер. Имя отдается внутри гулким эхом, но не вызывает ни узнавания, ни принятия. Ударяется о стенки черепной коробки и вылетает из второго уха, тут же забываясь, будто бы мозг и сам отвергает эти чужие, бессмысленные для него наборы звуков.         — Тебе плохо? — мистер Грейнджер опускается на корточки и теперь их лица на одном уровне, слишком близко. От этого тоже становится физически плохо. — Что болит?         Алена смотрит на него, в его темные глаза, зеленые, кажется — за пеленой собственных слез не видит — на светлые уложенные волосы и нахмуренные, такие же светлые брови.         Сердце екает, когда Алена понимает, почему они кажутся ей знакомыми. Почему его нос, тонкий, длинный, с едва видимой горбинкой, не вызывает у нее никакого интереса, будто бы уже не раз виденный и изученный до мельчайших деталей.         Все просто: потому что так и есть.        Алена уже видела эти черты, не все, но некоторые, разбросанные мелкими изюминами по лицу гораздо более привычному, чем это. Не сосчитать, сколько то лицо она видела в зеркале по утрам, когда умывалась, в отражении витрин и в других зеркально-стеклянных поверхностях.         Странно, что Алена не заметила этого еще в больнице — знакомого разлета бровей, резкого изгиба губ и приподнятых уголков глаз, которые она так любила в себе самой.         Вот только вместо того, чтобы добить окончательно, заставить судорожно ворошить память, тратя последние нервы на бессмысленные попытки найти ответы на идиотские вопросы, это новое обстоятельство будто бы помогает Алене снова начать нормально дышать.         Нет, здравый смысл здесь не помощник.         — Папа, я хочу спать, — бормочет она еле слышно, на выдохе, в любой момент готовая схватить вырвавшиеся слова и запихать обратно в глотку.         Но мужчина только кивает, вставая, и берет ее за руку, ведя за собой к лестнице.         Пока Алена сосредотачивается на ощущениях чужой гладкой руки под своими пальцами, они оказываются на втором этаже. Дверей всего четыре, но она все равно незаметно выдыхает, когда мистер Грейнджер сам заводит ее в нужную.         На улице только ранний вечер, но в комнате окно закрывают плотные шторы, не давая разглядеть что-то большее, чем одноместную кровать посередине, заваленную подушками. К ней Алена идет уже почти самостоятельно и, немного погодя, стягивает свитер и обувь, прячась под одеяло с головой.         Слышится тихий вздох.         — Принести Мишутку?         Она осторожно выглядывает из-под одеяла.         — Да.         Мистер Грейнджер делает несколько шагов куда-то вглубь комнаты, и Алена скорее по очертаниям понимает, что там стоит комод или стеллаж для игрушек, чем действительно видит это.         Возвращается он, держа в руках почему-то плюшевого поросенка. Алена забирает его к себе под одеяло, прижимая к груди и пряча в него лицо, игнорируя запах чужого стирального порошка, слишком резкого, чтобы он прижился в их с Сережей квартире.         Дверь тихо закрывается.         Алена дожидается, когда шаги в коридоре стихнут, и лежит еще некоторое время, вслушиваясь в беспокойно бьющееся сердце. Стоит мышце перестать отбивать чечетку, как она медленно, посекундно замирая, выпутывается из своего убежища.         Вглядываться в темень бесполезно — казаться может все, что угодно, а вот как обстоят дела на самом деле, увидеть ясно можно только при свете. Поэтому Алена спускает ноги на пол и находит ближайшую стенку.         Чтобы выбраться из лабиринта, нужно положить руку на стену и не отпускать ее до самого выхода. Здесь, конечно, не лабиринт, но идти в темноте по комнате с незнакомой планировкой так куда безопаснее. Рядом с кроватью тумбочка без ночника, дальше шкаф, что-то наподобие комода, стол без компьютера, стул без колесиков, окно, в которое Алена не решается выглянуть, и снова кровать. Больше из всего этого коробит ковролин и не единого кусочка голого пола.         Она стягивает неудобные джинсы и снова забирается на кровать, зарывая голову в ворохе мелких подушек. В лоб неприятно упирается твердое кружево на одной из них, но Алена чувствует себя такой измученной, что даже не пытается с этим что-то сделать. Только скукоживается калачиком, тут же проваливаясь еще не в сон, но в приятную, необременяющую темноту.             Кошмарам свойственно если не пропадать бесследно с наступлением утра, то затираться в памяти реальностью, отходить на второй план, пропуская вперед себя рутинные дела и заботы.         Но если кошмаром оказывается сама реальность, утро ничего не меняет.         Алене не нужно отодвигать шторы, чтобы знать, что на улице льет как из ведра. И это так похоже на те пробуждения, что были дома последний месяц, что внутри нее просыпается негодование. Дождь кажется предателем, пытающимся внушить ложное чувство безопасности, показать, сколь несущественны произошедшие перемены, но дурацкая обида столь велика, что все эти его попытки разбиваются о колючую стену непринятия.         С наступлением утра этот кошмар все еще длится, убивая всякие надежды на свою иллюзорность. Под затылком неудобные подушки, тело сковывает тяжелое одеяло и только плюшевая игрушка, слабо, но все же скрашивающая холодное одиночество, кажется действительно ни в чем неповинной.         Новым, более осмысленным взглядом Алене удается разглядеть комнату лучше — над столом висят полки, заставленные детскими книжками, комод, на котором в ряд сидят куклы, оказывается разукрашен явно не мастером — желтые цветы кое-где подтекли, вымазались лепестками не то в синей, не то в фиолетовой краске. Ночник у кровати — круглый шарик, встроенный в стену над изголовьем. Но больше всего внимание Алены привлекает зеркальная дверца шкафа. Сейчас в ней отражаются только ее ноги, закутанные в одеяло, но если к нему подойти, то, несомненно, удастся себя разглядеть.         Только страшно до жути.         Алена снова нащупывает шрам под ключицей, потирает его, пытаясь убедить себя, что бояться нечего — это действительно ее тело и ничье больше. Только размеры его все равно пробуждают сомнения. Она не помнит, когда ее пальцы и ногтевые пластинки были такими маленькими и тоненькими — вероятно, даже раньше, чем они с Сережей впервые пересеклись в коридорах приюта.         Мысли о Сереже снова заставляют нервно съежиться, но Алена гонит их прочь, потому что сейчас те бесполезны и никак не помогут.         Она поднимается с кровати осторожно, чтобы раньше времени не мелькнуть в зеркале. Идет вдоль стенки, неловко переступая по мягкому ковролину и упирается в дверцу шкафа рядом, не зеркальную.         Стоит так, дышит, подсовывая зеркалу самые кончики пальцев, будто бы оно их откусить в любой момент может.         Спустя минуту ожидания страх и колебания начинают казаться Алене раздражающими — будто действительно что-то изменится, если она посмотрится в отражение. Это же не сказка какая-нибудь, чтобы зеркало вдруг заговорило или уподобилось серебряному блюдечку с наливным яблочком, отразив то, чего в комнате нет.         Поэтому Алена шагает в бок, во все глаза пялясь на отражение…         Она действительно младше.         Первая мысль пытается усесться поудобнее в голове, чтобы легче прижиться, пока мозг искрить начинает, временно выходя из строя.         Тело худое, слишком по-детски квадратное. Но годы плаванья как будто остались при ней, никуда не смылись, не схлынули. Плечи по-прежнему широченные.         Но даже с ними тело кажется до нелепого крошечным.         Потому что она гораздо младше, чем должна быть — понимает, но осознать не может.         Плаваньем Алена начала профессионально заниматься практически сразу, как ее забрал Сережа — во втором классе. Но это тело помнит тренировки достаточно хорошо, чтобы они уже начали отражаться на внешности.         В свои шестнадцать Алена могла похвастаться разве что высоким ростом, тело хоть в форме и поддерживала, но красивым его назвать было сложно — подростковые высыпания оставили на нем множество мелких белесых рубцов, покрывающих кожу точно поблескивающие пятна далматинца, с головы до ног. Спину, вдоль позвоночника, расчерчивали паутины шрамов, оставшихся после операций. Жить ей эта портативная карта мира не мешала, но и желания лишний раз пощеголять в купальнике отнюдь не прибавляла.         Сейчас же ни тонких шрамов от сломанных костей и скальпеля, ни шрамов от акне, ни самих акне на светлой коже с мягким, едва заметным пушком не было и в помине. Когда вообще ее кожа была такой чистой, незапачканной?         Лицо почти никак не изменилось — только скулы пропали, спрятавшись под круглыми щеками, да под глазами развалились уродливые мешки. Алена морщится, вспоминая, сколько денег на витамины и крема перевела, убирая эту серость, а теперь придется начинать весь курс заново.         Тут же хмурится, ловя эту мысль за хвост.         Откуда взялось это «заново»? Попахивает смирением. Но разве можно так просто смириться с тем, что снова стала ребенком? Алена пытается почувствовать хотя бы слабый энтузиазм от мысли, что теперь можно все переиграть. Тренироваться больше и усерднее, а проклятые скользкие лестницы, когда-то навсегда перегородившие ей дорогу в большой спорт, обходить стороной. Начать не с отказа от сладкого и вообще всего подозрительного на взгляд интернета, не обремененного квалификацией, а с похода к хорошему косметологу и дерматологу…         Но у нее не получается. Попытки только крошатся в стеклянное месиво и хрустят под ногами дополнительным миллиметром отчаяния и ужаса.          Алена совершенно не чувствует себя в безопасности. Она одна, без связи с Сережей, в абсолютно чужой стране, вычислить которую не то что бы сложно.         О Великобритании она знала не больше стандартного набора фактов из википедии — родина джентльменов, Биг-Бен, святой «файф-о-клок», грязная Темза с плывущей по ней Смертью с гравюры «Тихий разбойник», Шервудский лес из Робина Гуда, Шерлок Холмс и народная детская песенка «Апельсинчики как мед, в колокол Сент-Клемент бьет», впихнутая Оруэллом в свою антиутопию — вот и все, что всплывает в памяти.         Алена отходит от зеркала к кровати, забираясь на нее с ногами, и подтягивает колени к груди. Снова вспомнились рекламируемые по радио «новейшие» компьютеры. Если действительно на секундочку допустить мысль… совсем уж дикую мысль, что изменились не только она, страна, но и время, то озвученный восемьдесят восьмой год вряд ли бы относился к двадцать первому веку.         Дрожь прокатывается по ее телу от мыслей о доме. Там же сейчас еще Советский Союз! И Горбачев где-то близко к посту президента, если уже не на нем. Алена не знает, что по этому поводу положено чувствовать порядочным путешественникам во времени — при этой мысли она не может удержаться от истеричного хрипа, на смех похожего очень уж отдаленно, — но вернуться в Россию даже с маячившей на горизонте разрухой и кризисом хочется не меньше.         В дверь стучат вроде тихо, но Алена от неожиданности едва не падает, чувствуя, как дыбятся мелкие волоски на загривке. Подрывается, ныряя под одеяло с головой и, холодея, вслушивается в скрип дверной ручки. Снова накатывает страх от осознания, что она в чужом доме с чужими людьми.         Широко распахивает глаза, бессмысленно пялясь в душную темноту. Сердце бьется где-то в горле, но чужих шагов не слышно.         Здесь же ковролин! — осеняет Алену за мгновение до того, как чья-то рука начинает стягивать с нее одеяло. Притвориться спящей не получится в любом случае — сейчас Алена выглядит скорее как чудом выжившая героиня ужастика, которую нашли в доме, улитом кровью по самые карнизы.         — Времья завтрака прошло, правда же! Погьеть овсянку или обьедать будьешь?         — Овсянку, — хрипит Алена и тут же закашливается.         Женщина щурится, кивает и уходит, в дверях только приостанавливаясь.         — Не забудь привьести себья в порядок перед тем, как спуститься. Чисто-начисто!         Алена натягивает первое, что находит в шкафу. Дерганными движениями придает волосам более-менее пристойный вид, не тратя времени на то, чтобы отыскать расческу. Вычислить из трех оставшихся коридорных дверей ту, что ведет в ванную, ей удается только со второй попытки.         Преодолевая тошноту, она вытягивает первую попавшуюся зубную щетку из подстаканника и выдавливает длинный червячок ядреной пасты в надежде не почувствовать никакого вкуса. План срабатывает, и Алена быстро заканчивает с остальными делами, напоследок вытирая лицо и руки самым сухим из всех полотенцем.         Спускается по лестнице в коридор и здесь гадать, где какая комната, уже не приходится — кухня начинается сразу за большой аркой, а на другом ее конце, позади приличных размеров обеденного стола, еще одна арка, ведущая уже в гостиную.         Каша, тосты и большая чашка с чаем одиноко стынут у одного из боковых мест большого стола. Алена осторожно садится на самый край стула. Азиатки нигде не видно, других взрослых тоже. Только в гостиной тихо работает не то телевизор, не то радио, и мерно тикают часы позади.         Кухня, в отличие от комнаты и ванной, не выглядит обжитой — на светлой керамической поверхности не видно даже солонки с сахарницей, только железная сушилка для тарелок у раковины и то пустая.         — Ты закьончила?         Алена вздрагивает, поднимая глаза на вошедшую женщину.         — Да, спасибо, — голос предательски подводит.         Азиатка окидывает ее прищуренным взглядом — или это не прищур? Просто глаза такие?         — У тебья больит горло, правда же? Сдьелать чай с лимоньом?        — Болит, — врет Алена, лишь бы что-то ответить, и наблюдает, как женщина подходит к выдвижному ящику с десятком одинаковых стеклянных баночек внутри и придирчиво перебирает их. Быстро заваривает чай, бросая ломтик лимона, и ставит перед ней новую чашку.         — А где все? — решается Алена снова подать голос.         — Мистьер и миссис Грейнджер на работье, Гермиона в школье. Больничный кончится к началу недельи, тебе надо сделать то, что пропустила, чисто-начисто, — женщина кидает короткий взгляд на ноги Алены и хмурится. — Гдье твоя обувь? Не стоит разгульивать по дому в одних носках, правда же!         Алена кивает, пряча гримасу за чашкой.         Все-таки родители.         Не дядя и тетя, не крестные и не опекуны, а родители.          В желтоватом чае плавает по кругу долька лимона с маленькой косточкой. На дне кружатся помятые чаинки, выплывшие из неплотно закрытого ситечка для заварки.         Алена заторможено вылавливает лимон ложечкой и съедает, не чувствуя вкуса.         Надо, наверное, вспомнить какие-нибудь истории о перемещениях во времени и попаданчестве из литературы.         На первое в уме появляется только «Рубиновая книга», но машины времени Алена здесь не наблюдает, да и эффект совсем не тот.         А на второе… Ну, допустим, тот же фанфикшен — сама она такое не читала, но один одноклассник часто пересказывал ей сюжеты. Там «везунчики» точно попадали в тела всяких эльфов и оборотней. Кто-нибудь писал о попаданчестве в собственное тело, помолодевшее лет на десять? А если при этом ты и тело находитесь даже не в своем прошлом?! Она ведь еще даже не родилась!..         Бред. Ну какой же, бред, боже.         Алиса провалилась в кроличью нору, Люси Певенси нашла волшебный шкаф, Маргарита заключила сделку с Дьяволом, прежде чем шагнуть в межмирье на бал. Ходоки попадают на Изнанку Дома добровольно, а вот Прыгунов затягивает непредсказуемо-принудительно.         Последнее к ее ситуации отнести можно лишь условно. Обычный автобус, пусть и забитый, на мистический Дом не тянет совершенно. Да и Изнанку все вот это вот — Алена оглядывает вполне себе обычную кухню и цветочные занавески на окне над раковиной, — не напоминает. Люди вокруг, как люди. Даже она, вон, со стандартным набором конечностей, никаких лап или крыльев.         Еще варианты?         Алена никогда не пробовала алкоголя, не переносила запаха сигарет. Даже мода на всякого рода химозные стимуляторы вроде энергетиков ее не затронула. И те разы, когда она испытывала помутнения рассудка, были от наркоза после операций и не шли ни в какое сравнение с тем, что Алена чувствовала и переживала сейчас — до такой реалистичности медикаментозный бред не дотягивал и близко.          Могла ли она впасть в кому? Могло ли все это быть всего лишь частью ее воспаленного сознания?          Алена оглядела кухню еще раз, на этот раз с унылым, отдающим кислятиной чувством безысходности. Даже если и так, она не имела ни малейшего понятия, что ей делать.