Глава вторая. Не плачь, Алёнка

      >2<

      Алена заходит в комнату, запирая дверь на щеколду. Рывком выдвигает верхний ящик стола — там карандаши, блестящие ручки, наклейки с животными. В следующем — картон, цветная бумага, пластилин. В нижнем — тетради и набор ластиков-ромашек.       Алене нужно хоть что-то, за что можно зацепиться и не рехнуться в этом, не факт, что собственном, горячечном бреду.       На полке книги: «Энн из Зеленых крыш», «Хроники Нарнии», «Приключения Тома Сойера» и еще с десяток уже незнакомых Алене изданий. Потрепанная энциклопедия растений, распираемая немыслимым количеством закладок и огромная стопка альбомов и блокнотов, небрежно сваленных друг на друга.       Алена пролистала парочку — акварельные люди и машины попеременно сменялись гуашными животными и растениями. В верхнем альбоме было больше эскизов карандашом, срисованных из каких-нибудь журналов моды, и схем одежды со старательно выведенными колонками цифр.       К вечеру на нервной почве Алена перебрала всю комнату, даже заглянула за батарею, выудив оттуда заросшую пылью резинку. Единственной стоящей находкой оказалась пряжа — ею был забит весь комод. Цветные клубочки, путаясь между собой, пестрели впечатляющей палитрой оттенков. Толстые и тонкие нити, шерсть, акрил, хлопок, смешка…       Алена хорошо в этом разбиралась, потому что у самой были залежи не меньше. Хотя последний год ее спицы лежали без дела — с подготовкой к экзаменам, бесконечными пробниками, олимпиадами и ВПРами у нее совершенно не оставалось свободного времени.       Еще в комнате Алена нашла книжку для записи рецептов, надежно спрятанную среди одежды. Но вместо граммовок и инструкций по приготовлению каких-нибудь кексов, в ней рябили кривенькие строчки обо всем на свете, но только не о еде. И рисунки, на этот раз чернильно-черные, лишенные красок. Они были жутковатые, особенно если вспомнить, что их нарисовал ребенок.       По первому развороту бежало существо, похожее на крысу. На одной картинке оно смотрело на Алену в упор, на второй — скалилось сточенными зубами, имеющими не самое приятное сходство с человеческой вставной челюстью.       Под крысой — безногий кот с заштрихованным хвостом и болонка с чьим-то скелетом в зубах. Дальше шли твари словно из средневековых бестиариев, лишь иногда имеющие сходство с реальными животными: ворон с костлявыми крыльями, медведь с плавящейся на морде шерстью, обнажившей череп, раздутая медуза, внутри которой свалено нечно, похожее на детально срисованные из учебника анатомии человеческие селезенки. И все эти существа были изображены с человеческими глазами, даже медуза — с глазными яблоками на кончиках жгутов.       Первая полноценная словесная запись датирована седьмым апреля одна тысяча девятьсот восемьдесят пятым годом: «Она это сделала. Снова. Я знаю. Мама врет, папа врет, Грета врет, все врут. Это сделала она».       Алена перечитывает ее снова и снова.       Эта Дени… она ведь и вправду ребенок и непонятно где сейчас. А она, Алена, молчит. Что скажет всем этим людям, когда тело их дочурки найдут в какой-нибудь канаве? «Извините, не хотела попасть в психиатрическую больницу, поэтому не сказала, что не ваша дочь»?       Алена скривила губы в ломаном подобии улыбки, чувствуя, как ком распирает горло.       Если спросят…       А если не спросят?       Алена так и останется для всех этой чертовой Дени?       На ужине за столом обнаружилась девчонка примерно того же возраста, что и Алена сейчас. Она была похожа на миссис Грейнджер — те же каштановые волосы с челкой, закрывающей брови, тусклые веснушки на носу и, что к миссис Грейнджер уже не имело никакого отношения, непропорционально большие передние зубы.       Взглядом с ней девчонка не встречалась, неумело делая вид, что Алены за столом нет. Но когда сама Алена сосредотачивалась на еде, опасливые взгляды ребенка сверлили в ней дыру размером с Большой гренландский каньон.       Алена никак не могла вспомнить, как девчонку звали. Оно точно упоминалось, но сейчас, кроме смутных недообразов, в памяти ничего не всплывало.       В ванной комнате Алена облазила все шкафчики, но нашла-таки новые зубные щетки. Гель для душа и шампунь здесь были общими, в литровых бутылках с дозаторами. Полотенце она снова взяла самое сухое и аккуратно сложенное.       Но даже натягивая на тщательно вымытое тело выстиранную, пахнущую порошком пижаму, Алена не чувствовала себя чистой. Чужие запахи оседали на коже и волосах неправильно, слишком цветочные, химозно-приторные, они до крайности раздражали обоняние.       Хмурая, неуютно кутающаяся в чужой махровый халат, она вернулась в комнату и снова заперлась на щеколду.       Сегодня была пятница, что Алена узнала из работающего во время ужина радио. А миссис Грейнджер за едой упомянула, что со следующей недели Дени идет в школу. Что ж, Алена сильно сомневалась, что настоящая дочь Грейнджеров успеет найтись к тому времени, из чего следовало, что в школу отправят ее саму.       Она не представляла, что проходят дети в английской школе конца восьмидесятых.       Зеленый рюкзак с одуванчиками во время обыска комнаты Алена под столом уже заприметила. В нем оказались учебники и худенькая стопка тетрадей. На первой же обложке значится «Гардения Дж. Грейнджер. Подготовка к SATs». Алена может лишь гадать, что такое «SATs», и просто надеяться, что все разрешиться раньше, чем он наступит.       Дальше идут тетради по английскому и литературе, математике, естествознанию и французскому. Спасибо большое, что французскому, а не какому-нибудь испанскому или немецкому, — думается Алене — в лицее она тоже учит французский.       — Очень надеюсь, что эта Дени тоже была левшой, — бормочет, хмуро разглядывая чужой почерк и пытаясь прикинуть, сколько может потребоваться времени, чтобы свой собственный изувечить до более-менее похожего.       До самого вечера Алена листает тетради и учебники, освежая в памяти правила английской грамматики, вникая в детские стихи местных классиков, разбирая на составляющие несложные темы по естествознанию и с переменным успехом ища логику в совершенно новых для нее алгоритмах решения математических примеров.       Голова гудит, думается с трудом, ком в горле так и не проходит, только больше становится, колючее. Но Алена все равно смотрит в прыгающие перед глазами строчки.       Над столом, под полкой, круглые механические часы. Они тикают тихо и их циферблат с исправно работающими стрелками дает хоть какие-то ориентиры времени.       Алена трет глаза и прикладывается лбом о холодную столешницу.       Здесь вообще все было холодным, не только столешница и батареи.       Ощущение, что окружающее пространство пытается скомкать ее, как бумажку, не пропадает. Тело немеет от любого движения, тяжелеет сразу килограмм на сто и так сильно тянет лечь на пол и лежать ничком, пока не появятся силы хотя бы дышать полной грудью. Одновременно с этим хочется уткнуться в наволочку очередной неудобной подушки и завыть во все горло, как оставленная всеми собачонка, медленно сходящая с ума от тоски и одиночества.       Алена шуршит тетрадными страничками до трех утра, пока веки не начинает печь. Спина затекла до легких судорог, но эта боль терпимая, не дробящая зубы, не бьющая по нервам отбивным молотком — словом, совсем не та, к которой она привыкала.       Алена обессилено валится на кровать. Где-то на задворках ее сознания затухает мысль о бассейне, так и не успевшая оформиться в полноценное желание. Но тело, помнящее тренировки, бессознательно вытягивается упругой стрункой, реагируя на образы воды и тут же расслабляется, погружаясь в мутные глубины снов.       Следующий день начался так же, разве что будили ее не сорванным одеялом, а стуком в дверь — щеколду Алена так и не отодвинула.       За завтраком тщательнее вслушивалась в тихо играющее радио, но ничего существеннее прогноза погоды и открытия нового гипермаркета на какой-то там улице не передавали.       Покидая столовую, Алена успела заметить, как азиатка, оказавшаяся мисс Лань, накидывает свое пальто, деловито поправляя шарф.       Когда входная дверь хлопнула, Алена замерла наверху лестницы, как вкопанная.       Сердце ее заколотилось быстрее, когда ручка первой чужой двери поддалась без сопротивления. Внутри оказалась спальня, узковатая из-за подпирающих стены вытянутых библиотечных шкафов. Если судить по односпальной кровати с плюшевым жирафом между подушек, комната принадлежала той безымянной девочке — и такое невероятное количество книг на полках казалось абсурдным.       Алена тихо зашла внутрь, пробегаясь глазами по ближайшим к ней корешкам — в основном детективы и всякие издания вроде «юный химик» и «физика для чайников».       Комната Грейнджеров нашлась ровно напротив. Помимо кровати и шкафа здесь был еще туалетный столик и комод. Пахло в спальне так, будто каждый божий день здесь жгли забористые благовония. Борясь с тошнотой, Алена заглянула в комод. Во втором ящике, между стопками чистых пододеяльников, лежал альбом для фотографий.       Алена осторожно вытащила его на свет. У Сережи ничего подобного не было — он человек техники, и все их немногочисленные фото хранятся в папке на компьютере.       Здесь, в настоящем альбоме, фотографии оказались в основном бытовые — торт со свечкой «один годик», ребенок в коляске, жующий крендель, беременная миссис Грейнджер… Снова она, но уже — или еще? — без живота, со сдвинутой на глаза косынкой и плотными зарослями лопуха на фоне. Рядом с ней на обеих фотографиях мужчина, смахивающий на Яна Цапника, если бы тот носил густую бороду.       — О, — Алена склонилась почти вплотную к изображению мальчишки с дырявой улыбкой. Фотография черно-белая, не вставленная в ячейку, а просто вложенная между страниц. Мальчуган лыбился залихватски, во весь рот, и об отсутствии зубов не волнуется вовсе. — Поразительно, какое сходство.       Если бы он был девчонкой, Алена, увидев эту фотографию, всерьез бы решила, что это она классе в первом, незнамо как и когда оказавшаяся на пляже. Либо Дени.       Кстати, о Дени.       Алена долго вглядывалась в последние вставленные в альбом фотографии. На одной из них, натянув свитер и гордо демонстрируя сложный геометрический узор, стояла девочка, щербато улыбаясь и щурясь в камеру. Волосы были собраны в небрежный хвостик, на ногах — мешковатые джинсы. Ничего в ней такого необычного или особенного не было, но все же…       Черт возьми, это была Алена.       Потому что общее внешнее сходство — это одно, но такая идентичность в мелочах — наклоне головы, задранном подбородке, правом глазе, прищуренном чуть больше, чем левый, щелке между передними зубами… Разве такое вообще возможно?       Руки у Алены начинают подрагивать, когда она переводит взгляд ниже. Там Дени и та девочка помладше стоят в купальниках, держа в руках горсти ракушек. Ракурс такой, что видно их только по пояс, но купальник… По горлу поднимается кислая рвота.       Купальник не скрывает ни розоватого шрама, ни трех родинок под ключицей.       Алена вскакивает и выбегает из комнаты в ванную. Ее выворачивает наизнанку в унитаз, спину стягивает липкий пот. Пальцы скребут по предплечьям, но боль прийти в себя не помогает.       Перед глазами темнеет и темнота эта не хорошая — на крадущиеся рябящие круги не похожая. Она мгновенная, полная, будто разом свет вырубило во всем городе, а Алена не успела достать свечки.       В ванную кто-то входит. Что-то говорит, касается, тянет куда-то, но все это не важно, далеко, не здесь и не с ней. Пространство съезжает по наклонной, время кубарем падает в черную дыру, а она застревает где-то в нигде.       Звуки доносятся через туннель, заполненный водой, долетают отдельные слова, но смысл ускользает. Он вообще становится неважным. Пустым, как полая пробка. Хрупким, как бутылочное стекло.       Алена не знает, сколько ее приводили в сознание. Она очнулась в кровати, уложенная поверх одеяла. Рядом на стуле врач в белом халате, считающий пульс.       — Заставили же Вы всех понервничать, мисс, — заметил он. Потом достал стетоскоп и задрал на Алене свитер повыше. — Вдохните глубже. Хорошо. Выдохните. Помедленнее теперь.       На вопросы про головокружения и обмороки в прошлом Алена неясно качнула головой.       — Питаетесь хорошо, воду пьете? Высыпаетесь?       Сил у нее совсем не было. Хотелось остаться одной, завернуться в душное одеяло и тихонечко умереть. Голова пульсировала, все еще тошнило. От предложенного стакана воды Алена не отказалась только из-за противного вкуса желчи, осевшего на языке, но больше пары глотков в себя впихнуть не смогла.       После врача появилась мелкая девочка, но дальше порога не шагнула. Потом зашли мистер и миссис Грейнджер по раздельности и еще раз — вместе, мисс Лань… От их топота и бесконечных вопросов желание удавиться только росло, мешаясь с раздражением, но Алена мужественно терпела, обессилено, с присвистом, выдохнув только тогда, когда все разошлись по своим спальням, а на улице зажглись фонари.       Через день, в понедельник, в школу ее не отправили, вместо этого миссис Грейнджер, нервно поправляя волосы, настояла на посещении психолога, отказываясь слушать возражения.       Алена и не возражала. Всяко лучше, чем перспектива выкручиваться ужом на уроках, на что не было ни сил, ни желания.       На столе у психолога, в которому ее привезли, стояла вазочка со знакомыми барбарисками, ставшая не то финальным, самым острым осколком, знатно покорежившим ее изнутри, не то, наоборот, яркой вспышкой теперь недосягаемой жизни, заставившей будто подморозившиеся с пробуждением в больнице эмоции и переживания хлынуть талым водопадом из всех щелей.       Первые четыре дня Алена еще держалась, пыталась вести себя нормально — спокойно отвечать на вопросы, участвовать в диалоге… Но на пятый день, открыв глаза утром, она вдруг поняла, что все это не имеет никакого смысла.       Лучше не становилось.       Алена чувствовала себя овчаркой, которая добровольно надела на себя намордник и электрический ошейник, чтобы показать всем, какая она послушная и безопасная. Но никто ей, конечно, не верил.       В конце концов с психологом — «пожалуйста, просто Эмма, это неформальное общение», — Алена начала говорить только о своих снах, отказываясь сворачивать с этой темы. Говорила правду, что с криками не просыпается, но снится ей всякая мрачная муть, чаще всего заканчивающаяся смертью. Боится ли она, Алена, смерти? Нет, но боится боли.       Во снах боли нет, но в реальности — предостаточно, — этого Алена не говорит вслух.       — Как прошел твой день, Дени?       За стеклом снова лил дождь. Во рту сладкой гадостью уничтожалась барбариска.       — Чем ты занималась? — Эмма не теряла веры добиться от Алены ответов.       Барбариска хрустнула между зубами с приятным слуху скрежетом. Воображение дорисовало картину, придав ей нотки кровожадности.       — Что тебе сегодня снилось?       — То же.       — Расскажи поподробнее.       — Я умерла.       — Я хочу, чтобы на следующий сеанс ты пришла с родителями, — сказала Эмма после затянувшейся паузы и встала.       — Обязательно.       В коридоре Алену ждала мисс Лань. Женщина принадлежала к тому типу людей, которые были крепко уверены, что психолог — врач для психов. И раз Алену отправили к нему, значит, она уже не здоровый человек.       Отдавая мисс Лань должное, меньше заботиться об Алене она не стала, только смотрела теперь с подозрением и долей испуга, как на зверушку, в любой момент способную заразить ее бешенством.       Дома Алена заперлась в комнате. На школьные тетради, лежащие на столе, даже не взглянула. Вытянула из комода первый попавшийся моток хлопковой пряжи и, порывшись в ящиках, нашла ножницы, которыми отрезать нитки получалось с трудом.       Похоже, Дени все-таки была правшой.       Была? Или есть?       Эти пугающие мысли Алена от себя гнала, как веник мокрую глину — мела, мела, да толку было мало. Мысли комкались, налипали грязевой кромкой и вязко затормаживали, не давая ступить и шага без невообразимых усилий.       Немного отвлечься помогала лишь пряжа — и Алена плела и вязала, пока не начинали гудеть от напряжения пальцы. Но даже знакомые узоры, появляющиеся из-под спиц, выпрыгивающие следом за крючком косички или отбитые на подкорке картинки из узелков, рождающиеся в реальности в плетении фенечек — все это было таким мелким и незначительным, таким слабеньким барьером от громоздкой, жестокой, беспощадно напирающей реальности, что Алена плакала и плакала. Бесконечно плакала, как треснувшая труба водопровода, совершенно беспомощная и неспособная залатать дыру собственными силами.       Она раздражено утерла рукавом слезы и снова приступила к работе с еще большим остервенением, будто от того, какой выйдет эта, новая фенечка, зависела ее жизнь.       Алене вдруг вспомнилась глупейшая статья в интернете, что при вязании нельзя думать о плохом. Потому что в изделия вкладывается частичка мастера, а вот какая — напрямую зависит от мыслей и намерений.       Она затянула узел с особым усердием.       Веру во всякую мистику и эзотерику Алена когда-то торжественно переложила на Саню, своего лучшего друга, а сама заняла пост невосприимчивого скептика, привыкшего надеяться исключительно на себя и здравый смысл.       Саня мог и гороскопы вслух зачитывать, и на Таро расклады делать, и обереги заговаривать, а от Алены, чтобы оставаться хорошей подругой, требовалось просто заготовки для этих оберегов новые поставлять — то есть фенечки плести, да один раз выпадал жребий ивовые ветки в парке собирать для ловцов снов.       Вот уж кто, наверное, был бы счастлив попаданию в прошлое и возможности — хоть и принудительной — начать все заново. У Саньки буквально все предпосылки для этого были: и непоколебимая вера в сверхъестественное и так себе жизнь, успевшая потрепать его знатно и все еще продолжающая это делать со стороны родителей — людей не пьющих, но вечно опьяненных мечтами о будущем своего единственного сына.       Алена заморгала чаще, стирая с глаз влагу.       За последние дни она, кажется, к черту нарушила весь соленой баланс в организме. На щеках и веках уже начали появляться жгучие красные пятна — кто бы мог подумать, что раздражение кожи может начаться из-за слез.       Раньше Алена считала, что не сентиментальная и эмоционально стойкая. Прокручивая в голове нелицеприятные картинки возможного будущего она проживала смерть Сережи, Сани, даже соседки по этажу, задаривающей ее черенками и дочерними побегами своих комнатных растений.       Алена говорила себе, что представляла это для того, чтобы подготовиться, чтобы, если вдруг какой несчастный случай, не сломаться, а выстоять.       О собственной смерти она, конечно, тоже думала, но эти мысли никогда не выходили дальше логичного «тогда мне будет уже все равно». А здесь… это.       Это — с приступами плача, которые начинаются на ровном месте и не всегда, когда Алена одна. Это — с постоянной тошнотой, кошмарами и никак не проходящей дезориентацией — каждое утро она переживает микроинфаркт, упираясь взглядом в огромную уродливую люстру-цветок на потолке с лампочками на лепестках.       В мыслях двадцать четыре на семь крутятся вопросы, большая часть из которых опасно на грани — «А не сошла ли я с ума?»       Человеческая психика шатка и отвратительно нестабильна. И как бы больно и страшно не было ей думать о собственном сумасшествии, все-таки это, наверное, лучше, чем если все вокруг сейчас — всамделешная, реальная реальность.       Родителям Эмма задавала больше вопросов, чем ей. Алена их пропустила мимо ушей, сосредоточившись на сокращении численности барбарисок.       — Дени, тебе есть, что добавить?       — Нет.       Гадость редкостная, эти барбариски.       — Что ж, тогда я выпишу вам направление к психотерапевту.       Алена разгрызла конфету, не поднимая безучастного взгляда от своих запястий, пестрящих фенечками.       — А можно… как-нибудь без этого? — Джина дергано зачесала назад волосы.       Эмма покачала головой.       — Работа с Дени и вами больше не в моей компетенции, извините.       По пути домой Грейнджеры молчали. Молчала и Алена. Говорить с псевдородителями ей было не о чем.       Вечером, перед ужином, к ней в комнату зашел Джон. Сел на край кровати, понаблюдал за тем, как она плетет фенечку. Тихо, с тяжелым присвистом, вздохнул.       — Что случилось, ребенок? Почему тебе так плохо?       Алена посмотрела на его лицо и не увидела ни криво изогнутых бровей, ни близорукого, беспокойно-вздорного прищура Сережи. Мистер Грейнджер смотрел совсем по-другому: обстоятельно и спокойно, с кислящим на Аленином языке сожалением. Будто по-настоящему ответа не ждал.       Что она могла ответить человеку, потерявшему свою дочь, но все еще продолжающему переживать и заботиться о ее фантоме? Алена — не Дени и никогда ей не станет. Они как конфеты в одинаковой обертке, но с совершенно разной начинкой — мятная карамельной не станет никогда.       Алена не чувствовала к Джону никакой привязанности, только неповоротливую неловкость, заставляющую сердце нервно сбиваться с ритма. Это даже жалостью назвать было нельзя, потому что себя она жалела куда больше. Грейнджеры потеряли дочь. Одну дочь. А не жизнь, дом и всех близких разом.       Алена могла сколько угодно задаваться вопросом, что было бы если бы она осталась тогда дома, а не поехала в школу. Погибла бы тоже, только из-за чего-то другого? Взрыва газа, пожара, удара током, сбежавшего у соседей тарантула?       Или осталась бы жива? Спокойно сделала уроки, поужинала бы вчерашними макаронами в томатном соусе — в кастрюле, вроде, еще оставались. А вечером намешала бы себе бадью какао и счастливо читала недавно начатую книгу до самого утра, чтобы за завтраком выслушивать ехидные подтрунивания Сережи о ее «бодреньком» виде.       А теперь ни Сережи, ни какао, ни размокших макарон.       Джон ушел, а ощущение неправильности осталось.       И эти чертовы слезы снова потекли.