Глава третья. «Dolly won't never ever go away again»

      >3<

             — Вам больше не снятся кошмары, — замечает мистер Йорки.       Его большие черные усы покачиваются в такт головы. Длинные, но редкие как вибриссы у кота, они живут своей жизнью, топорщась и мало считаясь с его общим прилизанным видом.       — Мисс Грейнджер, не отвлекаемся, — громко прочищает горло.       Усы подскакивают, вверх-вниз.       — Не снятся, — эхом отзывается Алена.       На смену четким кошмарам пришли неясные, незапоминающиеся образы, вызывающие мигрень. Алене постоянно кажется, что там, в липкой черноте ночи, за ней наблюдают. Но под утро, с первыми лучами солнца, ее сны отступают вместе с тенями, оставляя за собой лишь потертые отпечатки на задворках сознания.       Она снова фокусируется на враче. В животе сворачивается что-то шипучее, колкое, похожее на уже успевшую подзабыться усмешку. Знает ли мистер Йорки, что сделал больше, чем Эмма и Грейнджеры вместе взятые еще даже до их знакомства?       У Алены все еще непроизвольно начинают подрагивать руки, когда мысли скатываются к воспоминаниям о пережитом медицинском обследовании, на котором этот усатый психиатр настоял.       Обследование длилось почти три дня — и все это время Алена находилась в больнице. Кабинеты, тесты, рентгены, сканы, анализы… Боже, эти проклятые анализы.       Кровь у нее брали, наверное, раз десять — и каждый раз медсестрам приходилось фиксировать Алену в кресле. Им попасть иглой в вену это помогало, а вот ей перестать биться каждый раз в истерике, до икоты — нет.       И ничего — ни один вшивый результат всех этих анализов, тестов, осмотров не был… неправдоподобен. Ничто, буквально ничто не говорило, не давало повода сомневаться в том, что этот осмотр проходит не Гардения Грейнджер.       Кровь не изменилась.       Кости не изменились.       Зрение не изменилось.       Тело было абсолютно то же, что и на прошлом и позапрошлом и позапозапрошлом ежегодном осмотре.       Только вот внутри, вшитая в ткани, мышцы и сухожилия, окруженная венами, сосудами, клеткой и цепями костей сидела Алена, не Дени.       Потому что никакой Гардении здесь не было.       Только Алена.       И чье-то тело.       Чье?       Теперь Алене было плевать.       По крайней мере, она пыталась убедить себя в этом.       — …Вы соблюдаете дозировку? — взгляд мистера Йорки вытаскивает из тумана мыслей.       — Да.       — …Не забывайте читать. По пятнадцать минут каждый день.       — Да.       — …Помогает сосредоточиться?       — Да.       — Читайте больше.       Если закрыть глаза, то можно представить, что все в порядке. За рулем Сережа, радиостанция знакомая, «слушай, что нравится», просто решившая устроить марафон старых песен. А нерусская болтовня за окном на улице — очередные туристы.       Если не вслушиваться, не сосредотачиваться — все это лишь фоновый шум для мозга, который переводить не обязательно.       Но хватает ее минуты на две от силы.       — Я не хочу больше пить эти таблетки.       К вечеру становится хуже. Хуже настолько, что когда они останавливаются на светофоре, Алене только с третьей попытки удается прочитать вывеску «Аптека».       Джон смотрит на нее в зеркало заднего вида, крепче сжимая руль, и молчит. Джина поворачивается и сочувственно улыбается. Алена почти видит, как ее аккуратно подведенные помадой губы трещат по швам и никем не прошенная улыбка разваливается на десятки кровавых кусочков.       — Потерпи, цветочек, это для твоего же блага.       Утомленные глаза Алены закрываются сами собой. Ком обиды уже даже не дерет горло.       — Мы можем остановиться? — руки Алены подрагивают. Надо бы съесть чего-нибудь сладкого, но после таблеток любая еда все равно что размоченная картонка.       — Зачем тебе? — в голосе Джины одно сплошное подозрение. Она разворачивается на переднем сиденье и ловит каждое Аленино движение, наблюдает неотрывно, словно курица за единственным не съеденным цыпленком.       — Я хочу туда, — Алена кусает щеку изнутри и указывает в мокрое, расцарапанное дождевыми каплями стекло.       Там промозгло и серо. Не в эту, так в следующую ночь нагрянут первые заморозки.       — Уже поздно, — начинает Джина, хмурясь, но потом переводит взгляд на мужа и осекается. — А знаешь, да. Давайте пройдемся.       Найти парковку удается не сразу и не близко, но Алена все равно находит дорогу до сувенирной лавки в окружающей ее мути. Идет к прилавку сквозь залежи магнитиков и открыток. Их пестрящие силуэты сливаются для нее в один сплошной психоделический ураган.       — У Вас есть ловцы снов?       — Что, простите? — со стула приподнимается продавец. Алена никак не может сосредоточиться на его лице.       — Круги с перьями и ракушками, которые плохие сны отгоняют.       — Подождите минутку.       — Можно? — уточняет она хрипловато, с запозданием, оборачиваясь на Грейнджеров.       — Ты говорила, что свечи кончились, — подает вдруг голос Джон. — Не хочешь посмотреть и их тоже?       Алена медленно кивает — кажется, если дернуть этим чугунным сплавом, который у нее вместо черепа, чуть сильнее, ее просто вывернет наизнанку.       Продавец возвращается с упакованными в целлофан ловцами. Те не лучшего качества: с пластмассовыми основаниями, куцыми перьями и покрашенными кое-как камушками, приклеенными к ниткам. Но Алена хватает себе один, притискивая к груди. Она не верит, что они работают. Конечно, не верит. Но верил Саня. И ему всегда помогали.       Холод — хороший воспитатель. С ним туман из сознания пропадает, мысли становятся острее и выразительнее.       Теперь по ночам на окне появляется иней. С внутренней стороны стекла тоже. Заснуть удается только в теплом костюме и гольфах из верблюжьей шерсти, закутавшись в одеяло, как в кокон, и согрев внутри воздух своим дыханием.       Отопления нет, а батареи под окнами — всего лишь бесполезные чугунные извилины не теплее льда.       В первую ночь заморозок Джон прикатывает в ее комнату обогреватель, но розетка есть только у стола и до кровати он не дотягивается. Такие же обогреватели теперь стоят и в других спальнях, но толку от них так же мало — холод не уходит. Облизывает пятки, заглядывает в и без того беспокойные сны, пронизывая равнодушными ледяными глазницами черные бесформенные тени.       — Ты была переведена на домашнее обучение, — улыбается неискренне Джина, нервно поправляя волосы. Кладет на стол папку с гербом, под которым витиевато выведено: «Частная школа имени Ады Лавлейс». — Временно, разумеется. В папке задания, их нужно выполнить до начала рождественских каникул.       Алена кивает, отворачиваясь.       Женщина не уходит, только подходит ближе, отчего Алене приходится давить в себе порыв отодвинуться.       — Ты уже вторую неделю занимаешься с мистером Йорки, — с непонятной деликатностью произносит Джина, не зная, куда деть свои руки, и вновь запуская их во вконец испорченную прическу. — Деньги не проблема, но, скажи, это помогает?       Алена молчит. Нечего сказать. Любые ее слова Джина отравляет еще на подлете своим заплесневелым непониманием.       Через пару минут Алениного молчания миссис Грейнджер круто разворачивается и быстро уходит, хлопая дверью так, что оконные стекла в раме дребезжат.       Алена вздрагивает, стискивая спицы. Одна из них лопается в ладони и ее пластиковые обломки впиваются в кожу. Алена смотрит на набухающие красные капли и равнодушно продолжает вязать тем, что осталось, пачкая черную пряжу кровью. Почти не видно.       Через день, когда кончаются силы терпеть, но появляются что-то делать, Алена потрошит аптечки на кухне и в ванной, собирая в кучу всю вату. Рвет на полоски бумагу, что находит в столе, достает клей и принимается обклеивать оконную раму.       Выходит неаккуратно, но когда масса застывает — дуть с улицы перестает.       — Ты уверена, что это уместно? — слышит Алена голос Джона, раздающийся с первого этажа, когда выходит в туалет в одну из ночей.       Алена передергивает плечами. Ночью, когда плита и духовка не включены, кухня промерзает до состояния пещеры в ледниковый период.       — А ты думаешь, лучше быть здесь и выслушивать все ее оскорбления? — раздраженно спрашивает Джина.       — Ты же знаешь, что мама — человек непростой в общении…       — И? Почему замолчал?       — Подумай, все ли ее замечания необоснованы.       Что-то глухо звякает.       — Я не хочу этого слышать еще и от тебя, Джон, — отрезает Джина. — Девочкам будет лучше без такой бабушки.       Алена тихо закрывает дверь. На подкорке навязчиво дребезжит старое воспоминание: Саня рассказывает ей о своей бабушке, к которой сбежит от родителей на все каникулы, а Алена, жадно вслушиваясь во все его нежные восторги, пробует на вкус такое редкое в их дружбе пепельное чувство разочарования и зависти, противно горчащее десны.       Но сейчас никакой зависти Алена не чувствует и в помине — растирает запястья, затягивает фенечки потуже, чтобы куда-то деть собирающуюся в пальцах нервозность.       Пока Алене фантастически везло: Грейнджеры и мисс Лань, видя ее подвешенное, нестабильное состояние, не заводили с ней долгих бесед, не требовали от нее ответов, если она предпочитала молчать, не тормошили и не пытались сковырнуть нутро воспоминаний, которых у нее не было. Но где гарантии, что мать Джона будет делать так же? Алена вздрагивает от жжения в запястье — затянула нитку слишком сильно — и облизывает губы. Она прочла дневник Дени вдоль и поперек, но, готова поклясться, ни о каких бабушках так не было и речи.       Джон уехал в аэропорт на следующий же вечер после ночного разговора с Джиной. Сама Джина, потратив весь день на то, чтобы на пару с мисс Лань намыть все до блеска, последний час до возвращения мужа провела за столом, агрессивно сжимая в руках кружку.       Алена выжидала, когда хрупкая керамика лопнет и зальет всю столешницу кровью женщины вперемешку с давно остывшим кофе, но этого так и не случилось.       Бабушка Дени поднималась на крыльцо вслед за Джоном стремительно и задеревенело, как синхронистка, идущая к старту. Глаза у нее были жуткие, отливающие желтизной, как китайские линзы низкого качества. Они выглядывали из глазниц и осматривали окружающее пространство коридора с зоркостью и голодом ястреба, вылетевшего на охоту. И замерли только тогда, когда уперлись в миссис Грейнджер.       — Доброго дня. Долетела хорошо, спасибо, что спросила, — вкрадчиво говорит она еще до того, как Джина успевает открыть рот.       Голос, в противовес глазам, сдержанный и совершенно нормальный.       Джина поджимает губы и выпрямляется еще больше, неприятно напоминая Алене ее саму в первые месяцы реабилитации: напряженная, замурованная в теле наедине с ворохом самых разных чувств, боящаяся шага лишнего ступить — и услышать хруст. Только в случае Алены — хруст собственных костей, а в случае Джины — собственного терпения.       — Рада Вас видеть, Грета, — миссис Грейнджер одергивает рукава рубашки и помогает мужу, перехватывая часть сумок.       Грета переводит свой птичий взгляд вниз.       — Гардения. Гермиона.       — Здравствуй, бабушка, — Гермиона подрагивает от напускной бравады, вежливо улыбаясь — и это, кажется, самая большая эмоция, которую Алена замечает у нее за все время их существования под одной крышей.       За ужином висит гробовая тишина.       Алена невольно сталкивается с желтыми глазами и опускает взгляд в тарелку. Джон однозначно вытянул счастливый билет у генетики со своей внешностью, — думает отстраненно, растерзывая кусок лазаньи и бессмысленно гоняя комки теста по тарелке.       На прилетевший под столом пинок Алена реагирует заторможено, с большой неохотой поднимая голову.       Грейнджеры почему-то смотрят на нее с тревогой, Грета — сурово.       — Что вы ей даете? — требовательно спрашивает бабушка Дени у Джона.       — Ничего, что бы ей могло навредить, — вклинивается Джина, задирая подбородок.       — Психотерапевт прописал ей успокоительное, — медленно произносит Джон, игнорируя испепеляющий взгляд жены. — Это действительно безопасно.       — Я хочу, чтобы после вы показали мне эти таблетки, — припечатывает.       — You're lookin' swell, Dolly, I can tell, Dolly. You're still glowin', you're still crowin', you're still goin' strong… — рассеянно напевает Алена мотивчик, пока приводит в порядок волосы.       С первого этажа доносятся голоса. Совсем скоро Джина позовет на завтрак и ей придется отложить расческу и все же спуститься.       Алена вглядывается в свое отражение в зеркале и мысленно проговаривает медленно, чтобы прочувствовать до последней буквы, что это правда:       Я Алена Сергеевна Чернова.       Под яркими лампами ванной комнаты на бледном лице отчетливо видны и тусклые мешки под глазами, и никак не заживающее обветривание вокруг губ, и мелкие высыпания на лбу — но все это больше ее не трогает, не волнует.       Голубые глаза из зеркала смотрят не так загнанно и бесконечно устало как в первые недели, но и радости в них по-прежнему нет ни на грош. Только пещинка за пещинкой копится сыпучее раздражение, обещающее рано или поздно перерасти в злобную бурю.       — You're lookin' swell, Dolly, I can tell, Dolly. You're still glowin', you're still crowin', you're still goin' strong… Dolly won't never ever go away again, — Алена все же откладывает расческу и криво усмехается своему отражению, когда в ту же минуту с первого этажа доносится окрик Джины.       — Долли больше никогда никуда не уйдет, — напевает тихо, выходя из ванной.       — У нее проблемы с социализацией и вы перевели ее на домашнее обучение? — голос Греты, сочащийся ядом, быстро сдувает так и не поднявшееся настроение.       Алена врастает в ковролин в центре лестницы.       — Ей просто теперь немного некомфортно контактировать с людьми, — убежденно возражает Джина громким шепотом. — У нее нет проблем с социализацией.       — Это врачи вам так сказали? — Грета пренебрежительно усмехается, тоже сбавляя громкость. — Или ты так решила?       — Прекратите, — миссис Грейнджер злится. — Вы снова это делаете.       — Делаю что?       — Лезете не в свое дело!       — Ты хочешь сделать из ребенка затворницу, боящуюся из дома лишний раз выйти? Или помочь ей преодолеть ту яму, в которую сама ее толкнула? — звучит с холодной насмешкой.       Верхняя ступенька скрипит, и Алена оборачивается.       Гермиона, замершая наверху и слышавшая явно не меньше, смотрит на нее все с тем же опасливым прищуром, пряча угольные радужки за нахмуренными бровями и длинной челкой волос.       Внутри Алены тут же вспыхивает раздражение. Оставшиеся ступеньки она преодолевает намерено громко, и взрослые внизу, наконец, замолкают.       О бабушке в дневнике Дени не было ни единого слова, но вот о Грете записей было достаточно.       Девчонка не любила мать своего отца так же, как не любила дождь, математику и грязную обувь: все это вызывало у нее невыносимый зуд, и она расчесывала и расчесывала свои руки, пока кожа ее не краснела и не становилась похожей по цвету на растертую малину.       Алена никакого раздражающего зуда при виде Греты не ощущала.       Вообще, жизнь Алены, большую часть дня ограниченная стенами дома, с ее появлением стала чуточку проще.       Джины дома почти не бывало и строгий контроль за приемами таблеток со стороны Грейнджеров значительно ослаб. Алена приноровилась засовывать эти маленькие пилюли за щеку, быстро проглатывать свою порцию овсянки под ненавязчивым наблюдением Джона и, заперевшись в туалете после, выплевывать их до того, как они растворялись полностью.       Дни Алена теперь просиживала не только в своей комнате, но и в гостиной, занимая кресло подальше от окна и поближе к камину, который Джон все-таки расколотил и растопил, сдавшись на третий же день колких замечаний своей матери.       Грета подкупала Алену своим к ней равнодушием: в противовес навязчивому вниманию Джины, надзор со стороны бабушки Дени был нулевым и оттого ощущался сродни порыву свежего воздуха сквозь узкие прутья решетки.       И только в моменты, когда в пределах видимости появлялся Джон, зовущий Алену собираться к психотерапевту, Грета будто вспоминала о ее существовании: поднимала голову от своей книги или газеты и сурово хмурилась поверх узких очков.       — Решали бы проблему сами, а не таскали ребенка к мозгоправу, — ругалась она.       — Глупая трата денег, не дающая ничего, кроме вашего собственного спокойствия, — плевалась она ядом.       И это ее недовольство лилось словно мед на душу, прибавляя Грете звездочек в глазах Алены с такой скоростью, что Джине и не снилось.       Крадучись приближалось Рождество.       Витрины мелькающих за окном автомобиля лавок и магазинов с каждым днем все больше напоминали филиалы Дома Деда Мороза с местечковым производством. В окнах домов виднелись сверкающие очертания елок и украшающей подоконники мишуры, а венки на дверях, большие и маленькие, ни разу не повторялись.       Только кабинет мистера Йорки оставался все таким же стерильно безликим. Его белая как кипень рубашка, застегнутая на все пуговицы, затянутый в петлю галстука острый воротник, подвижные усы — все оставалось неизменным, какая бы погода не стояла за окном, какие бы настроения не гуляли среди лондонцев.       Каждый день, кроме воскресенья, Алена покидала холодные стены дома только за тем, чтобы провести время в таком же холодном кабинете психотерапевта. Но мистер Йорки, в отличие от Грейнджеров, не был знаком с Дени, для него существовала только Алена — и это чувство, чувство, что о тебе судят по твоим словам, а не поступкам какой-то незнакомой девчонки в прошлом, немного утоляло пожирающую изнутри Алену жажду.       С психотерапевтом она чувствовала себя парадоксально в большей безопасности, чем с Джоном или Джиной, и если и был человек, которому с момента ее попадания довелось действительно поговорить с ней и получить на свои вопросы что-то большее, чем односложные ответы — то это был мистер Йорки.       Алена не забывала ни на миг, что этот мужчина получает немаленькие деньги за разговоры с ней, но все же не предпринимала никаких попыток прекратить эти встречи. В отличие от таблеток, они действительно приносили облегчение.       — Спасибо, что пришла, — мистер Йорки достает вторую чашку и наливает ей крепко заваренный жасминовый чай. — Есть что-то, о чем хочешь сегодня поговорить?       Алена теребит фенечки на запястьях. Разглядывает плавающие чаинки в стеклянном заварнике. И только когда расплывчатые мысли обретают форму, она начинает говорить. Медленно, растягивая слова, как задубелых мармеладных червячков, Алена рассказывает о Грете.       — Спасибо, что поделилась, — кивает Фрэнк, когда она иссякает. — Ты сказала, что тебе больше нравится проводить время с бабушкой, чем с родителями. Что вы обычно делаете вместе?       — Мы молчим.       Мистер Йорки задумчиво кивает.       — Что тебе больше всего нравится в этом молчании?       — Можно расслабиться и не думать.       Фрэнк доливает чая им обоим.       — Мне нравится, что ты анализируешь свои ощущения. Примиряешься к обстановке, а не глушишь слух и внимание, как раньше. Ты молодец.       Алена не доверяет никому в этой своей новой жизни. Поэтому и слова мистера Йорки раскладывает в голове на две полки: на одну то, что можно принять за правду — и вреда от этого не будет, на вторую — все шероховатости, всё, что коробит.       — Спасибо за сегодня, — кивает Фрэнк, когда их чашки пустеют в третий раз. — Попробуй на досуге подумать вот о чем: что тебе нравится в твоих родителях больше, а что меньше. Если хочешь, можешь написать список от самых хороших до самых плохих их качеств.       На выходе из кабинета Алена замирает, неожиданно попадая под прицел желтых глаз. Вместо мисс Лань на лавке с хмурым видом ее ждет Грета. Когда бабушка Дени поднимается и задеревенелой походкой начинает стремительно приближаться, Алена, каменея плечами, вдруг отчетливо понимает, что в этот раз они не будут просто молчать.       — Пора убираться отсюда.       Холодный воздух улицы обжег лицо, и Алена машинально задержала дыхание. Они еще не миновали все ступеньки, когда в ее голову вдруг залетела одна лихая мысль: а что, если уговорить Грету сводить ее в библиотеку?              Днем ранее Алена дочитала последнюю книгу из того скудного однообразия, что оставила после себя Дени. Теперь у нее был выбор: либо искать новые книги за пределами дома, либо наведаться в комнату Гермионы.       Отношения с сестрой Дени у них были… никакие. И Алена бы предпочла, чтобы впредь так и оставалось.       — Мне нужно в библиотеку, — Алена выпрямилась.       Грета на нее даже не оборачивается, незаинтересовано осматривая многолюдную улицу.       — В другой раз.       — Сегодня, — Алена так сильно расправляет плечи, что уже готова услышать скрип собственных костей, но его не следует.       Этот скелет еще не покалечен жизнью. Это тело — хорошо отлаженный природой механизм, без погрешностей и сколов. Алена постоянно забывала об этом.       Грета, наконец, обернулась, меряя ее насмешливым взглядом.       — Перечишь?       — Настаиваю.       Не будь Алене внутри уже почти семнадцать, она бы скукожилась под этим взглядом, пошла на попятную или, не контролируя себя, начала бы дерзить и огрызаться, защищаясь прежде, чем чужие слова атаковали бы ее.       Но ей было почти семнадцать. Годы ощущались тяжелыми, утратившими форму баулами, намертво привязанными с ее рукам и ногам. Эти баулы научили ее одному хорошему, просто незаменимому навыку.       Они научили ее замолкать — когда надо, и говорить ровно столько — сколько нужно.       Путь до библиотеки оказался не таким долгим, как ожидала Алена. Не успел начавшийся снег покрыть ровным слоем ободки пешеходной плитки, как перед ними уже выросло белое здание с большими латинскими буквами на фасаде.       Внутри, по бокам от ковровой дорожки, ведущей прямиком к столу библиотекаря, строились высокие, заставленные стеллажи. В глубине книжного лабиринта виднелись парты с зелеными лампами, сдвинутые к стенам.       — Добрый день, я хотела бы завести читательский билет.       Пожилой библиотекарь взглянул на Алену, потом на Грету, и вручил бланк для заполнения. Алена, не мешкая, передала его бабушке Дени.       Имя свое она бы, конечно, и сама вписала, а вот вместо домашнего телефона и адреса пришлось бы ставить прочерки.       Грета, полностью оправдывая зарождающуюся к ней симпатию, заполнила всю информацию молча.       — Какие книги Вас интересуют, мисс? — добродушно поинтересовался библиотекарь.       — Фантастика.       Ее главной целью было найти как можно больше информации про перемещения по мирам и времени. И поскольку научное обоснование этого явления ее интересовало куда меньше того, удавалось ли потом кому-то из попаданцев возвращаться обратно домой и каким образом — Алена налегла на фантастику.       — When we finally say goodnight. How I'll hate goin' out in the storm. But if you'll only hold me tight. All the way home I'll be warm… — пел из радио Синатра с тихим шуршанием помех.       За окном крупными хлопьями продолжал падать снег. Городской каток посреди площади был заполнен людьми в цветастых шапках и шарфах, катающимися по льду с уже предвидевшей праздники и отпуска беззаботностью.       Вокруг яркими палатками разместилась ярмарка, распродающая последние елочные игрушки в этом сезоне. К ларькам с глинтвейном и сладким хворостом тянулись бесконечные очереди.       Алена сидела в тепле кафе, обхватив ладонями большую кружку какао, и рассеянно наблюдала за всем этим, подпирая голову стопкой взятых из библиотеки книг.       Справа сидела Грета. В отражении стекла Алена видела, что и ее взгляд устремлен вперед, в самый центр людской толпы и горящей вокруг них суеты жизни.       На хмуром лице отчетливо проглядывалось напряжение, и Алена гадала, была ли она этому причиной или у бабушки Дени свои собственные проблемы, заставляющие складку между ее бровей разрастаться до кривой трещины со своими тенями и бликами.       Те книги, которые Алена прочитала сегодня буквально через страницу, ничего ей не дали. Где-то герои погибали, исполнив миссии, посланные кем-то свыше, где-то приспособились и продолжили жить, подстраиваясь под обстоятельства, перманентно становясь по итогу то героями, то злодеями. Одни после попадания жили счастливо, а другие утопали в сожалениях.       Неизменным во всех этих бредовых историях было только одно — никто не возвращался. Попадание было единственным и окончательным.       Алена отпила какао, терпеливо дожидаясь, пока горячее шоколадное молоко перестанет жечь язык и наполнит все нутро приторным теплом.       Часть ее уже знала, что вернутся обратно не выйдет. Ее тело было мертво и отрицать это — значило бы оставлять в себе надежду снова когда-нибудь увидеть Сережу и Саню. Но Алена себя знала слишком хорошо, чтобы понимать, что однажды эта надежда из ясного лучика в сердце превратится в гниющую компостную кучу из всего несбывшегося.       Она любила и будет любить своих близких, но они там, в прошлом-будущем, а она здесь.       Отпустить — самое сложное, болезненное, но разумное решение.       Не забывать. Просто перестать думать о Сереже и Сане, как о людях, которых — вот, еще немножечко — и Алена снова встретит.       Теперь ее жизнь здесь и тому, что она у нее вообще есть, надо радоваться, а не ругаться на обстоятельства.       Так и будет, — пообещала себе Алена, и это обещание резануло по самому нутру, пуская по телу боль вперемежку с каплей облегчения.       Пока каплей совсем маленькой, незначительной в том чернильном болоте чувств, в которое она успела себя загнать, но в скором времени просто обязанной стать больше.       Да, так и будет.       Обязательно так и будет.       — Спасибо, — Алена вдруг вспомнила, что так и не поблагодарила Грету за библиотеку.       Бабушка Дени посмотрела на нее чуть задумчиво, все с той же мрачной насмешкой, и просто кивнула.