III.

Не видятся долгие три дня. А на четвёртый Ваня с двумя пакетами нормальной еды и ещё одним апельсинов едет к ней после работы. А пока он, рассматривая в лобовое стекло Москву, задыхающуюся смогом, отбивающуюся от грязного дождя, раскатанного автомобилями по асфальту, пытается понять: когда наступила та самая точка невозврата, после которой три дня без неё кажутся пыткой. До упора давит на дверной звонок. В замочной скважине звенят ключи. Дома она неузнаваемо другая: нежная и уютная, в песочном свитере крупной вязки и чёрных шортах. С неизменным запахом мяты и гари. На ней ни грамма косметики. И без алых губ ее светлое лицо, с едва заметной россыпью веснушек на щеках, выглядит как-то… особенно прекрасно. Над хрустальными глазами дрожат ненакрашенные ресницы. Без шпилек кажется совершенной Дюймовочкой. Мысли в женской голове переплетаются полусонными удавами, лениво жмурящимися на подъездный свет. — Приехал меня развлекать? — накручивает выбившийся локон на палец, – Я клоунов не заказывала. И стриптизеров, кстати, тоже. У Светы двушка в спальном районе Москвы с бежевыми обоями и рыжим ковриком у двери, разбросанной на подоконнике косметикой и перегоревшей лампочкой в зале. В её глазах плещется холодное октябрьское море, отдающее мраморным глянцем в свете уличных фонарей. Света мнёт пол пушистыми тапками, провожая гостя на кухню. Рокотов по-хозяйски гремит посудой, с иронией спрашивая: — Чай, кофе, поцелуемся? — Без сахара. Кидает в кипяток четыре ложки растворимого, а потом подскакивает со стула и хромает к холодильнику. Какой к черту кофе? Разливает по чайным кружкам коньяк. — Ты всегда так ужинаешь? — Я тебя сейчас выгоню, — улыбается девушка, делая первый глоток. Света сидит на стуле, поджав ноги под себя: в одной руке держит стакан, тонкими пальцами другой сжимает только что зажженную сигарету. И сейчас этот контраст с утонченной женственностью кажется… правильным? А потом она решает, что льда между ними – недостаточно, тянется к морозилке над холодильником и всё рушит карточным домиком. Нет, не Света. Чертовы рукава чертовой кофты, которые подчиняются законам Ньютона (или Менделеева?) и соскальзывают вниз. Ваня сзади внимательно следит за каждым ее движением и плавающий взгляд невольно цепляется за оголенные руки.

А там

Там от локтей до запястий – кривые горизонтальные порезы. Шрамы разных размеров и глубины. В стеклянной пепельнице на столе догорает вишня, а в глубине тёмных глаз – остатки понимания. Воздух на кухне тяжелый и пресный, задавленный отсутствием смысла спрашивать, но абсурдно огромным количеством вопросов в одной из. И ответов в другой. Алкоголь бьет по гландам и последней сукой развязывает язык. Тихим голосом прерывает молчание, смущённо пряча прозрачные глаза в пол. На третьем слове голос начинает дрожать. – Три года назад меня направили в командировку в Сирию. Как психолог, я работала с нашими солдатами, вела допросы игиловцев. Достаёт из помятой пачки сигарету, зажигалка сдаётся дрожащим рукам с третьего раза. Под натяжным потолком клубится дым. – Не буду вдаваться в подробности, не могу. Однажды эти уроды захватили госпиталь с солдатскими жёнами. Меня и переводчицу отправили туда для переговоров. Только вот обратно мы уже не вышли. Мужчина скользит шокированным взглядом по ее изрезанным бледным рукам. На них без преувеличений нет живого места. Понимает, почему она носила свои дурацкие блузки даже летом. К пластиковым окнам липнут оловянные тучи, вот только у Светы сейчас глаза на два тона темнее. Блять, лишь бы не ливень. – Я четыре месяца провела в плену в Халифате. Света тяжело вздохнула и помотала головой. Видно было, как ей неприятно и не хочется об этом вспоминать. Она колебалась — стоит ли рассказывать Рокотову обо всем? *** Режущий глаза запах гари и пороха. Елагина привстала на локтях с какой-то кучи сена и тряпок, на которой лежала. Украдкой пробежалась зелёными глазами вокруг: мрачный, влажный и до тошноты душный подвал. Вместо крыши – доски, сквозь которые пробивается единственный солнечный луч. Осознание случившегося липкой патокой стекает откуда-то сверху. Темный коридор больницы с мигающей лампой, резкий толчок сзади и шум в ушах… Свету швырнуло в жар осознание пиздеца, в который она вляпалась. А грубая арабская речь, льющаяся сквозь дырку в досках потолка, лишь подтвердила худшую из ее догадок – она в Халифате. Впервые в жизни ее тело паролизовал дикий, какой-то животных страх. К горлу комом подкатила истерика, мысли через костёр прыгали в прорубь, бросая то в жар, то в холод. Она судорожно прикусила нижнюю до крови и, подобрав под себя ноги, забилась в угол. Целый день к ней никто не подходил. А следующим утром она проснулась от сильного пинка в бок и рефлекторно свернулась калачиком, глубоко вдохнув. Подняв мокрые глаза увидела над собой огромный бородатый силуэт в камуфляже с ног до головы. – Украинка? – с дичайшим восточным акцентом. – Русская, – с дичайшей паникой. – Как зовут? – Света. – А ты красивая, Света… – мужчина прикоснулся грязными руками к ее подбородку и покрутил лицо в руках, – Красивая, но глупая. Брезгливо отшвырнул. – Если ты, Света, будешь делать всё, что я скажу – жить будешь… – Лучше сразу убейте, – не успевает договорить, как вдруг чувствует острое жжение удара. Её голова мотнулась как у куклы. По щекам потекли слезы от злобы и собственного бессилия. – Заткнись! – рявкнул из-под длинной бороды, – И больше ни-ко-гда не смей перебивать. Поняла? Следующие четыре месяца Света жила в аду. Её перевозили из одного дома в другой, дарили как трофей (русская фсбшница, как ни как) боевикам. Насиловали по двое, по трое, передавали из рук в руки… Связывали. Избивали. Оставляли ожоги. Резали. В ванной одного из таких украдкой увидела своё отражение в зеркале и ужаснулась – бледные сухие губы, выцветшие, некогда зелёные, глаза опустели, а за левым ухом виднелась седая прядка. После чудесного спасения и возвращения в Россию Свету было совершенно не узнать. Родители не понимали, куда пропала их искрящаяся счастьем дочь и зачем кто-то подменил ее на безжизненную куклу. Она будто преждевременно повзрослела: стала слишком серьёзной и строгой, даже грубой. Рассталась с обожаемым родителями молодым человеком. Начала курить и пропадать где-то ночами, с привычных балеток перешла на высокие каблуки и красную помаду на губах. Все документы по Сирии были засекречены и теперь обо всем случившемся знали только двое: Света и ее психотерапевт. *** – Впервые меня изнасиловали спустя два дня. А потом – почти регулярно. Красные ногти впиваются в тыльную сторону ладошки и на сжатый кулачок, лежащий на столе, бесшумно опускается рука в два раза больше. Елагина моментально отдергивает руку и прячется в складках вязанной кофты. Света чувствует себя затравленно и жалко. И это бесит – она же сильная, черт возьми. И пускать слюни на глазах у Рокотова совершенно не входило в ее планы. Он ощущает острую необходимость хоть как-то поддержать ее, но впервые не находит ни слова — демоны в голове прилипают языками к металлической перекладине качелей. – А это… там? – единственное что получается выдавить, украдкой переводя взгляд на руки. Он не узнаёт в разбитом голосе свой собственный. Она наливает какую-то по счёту чашку коньяка и стягивает рукава вниз. – Да, впервые там. Разбила стакан с водой, – голос трясётся тетивой, – и…осколком. Выстреливает. Блядский ливень барабанит по карнизу и течёт по щекам. – Ты не думай, что я какая-то идиотка безвольная. Просто в какой-то момент я совершенно четко поняла, что то, что сейчас происходит со мной – не жизнь. И лучше вообще никак, чем так. Стрелки на настенных часах мажут по девятке, когда вечернее солнце бликует во вьющихся волосах, скрученных в узел на затылке. – Это было в Сирии. А в России… В России я не хотела умирать. Я хотела хотя бы на время забыть, перестать думать. Понимаешь? Не понимает. Откуда-то сверху удушливой шалью на плечи падает темнота. – А потом это просто вошло в привычку. Я пила таблетки, но все равно не могла остановиться и психотерапевт посоветовал заменить одну зависимость другой. И каждый раз, когда руки тянулись к лезвию – я курила. – Как после всего этого ты можешь…продолжать работать здесь? – пару секунд молчания спустя. – Четыре года прошло, Вань, – грустно и совершенно обессилено улыбается, – А кто, если не я? Наконец-то он понимает. Понимает все ее поступки и полностью оправдывает ее выходки. А ещё понимает, что мужеством этой хрупкой фигурки можно алмазы резать (сидеть на транквилизаторах, иметь кучу вредных привычек и такой груз на хрупких плечах, но при этом каждый день справляться со своей работой на 200%, а ещё каждый день видеть эти морды, вспоминая то, что хотелось бы забыть – пиздец, не иначе). И Ване вдруг до чертиков хочется забрать всю ее боль, крепко прижать к себе, а ещё целовать щеки и мрамор плечей. Захлестнувшие нежные чувства к этой девушке доводят до асфиксии, ведь как минимум сейчас это невозможно – Света его боится. Да и после ее откровений объятия и поцелуи, пусть даже искренние, будут выглядеть неуместно. Она вздрагивает, когда Рокотов кладёт ей руку на плечо, и съёживается, когда он невесомо приобнимает левой, а правую кладет на закрытые тканью кофты руки. Перегоревшая мята с вишней. – Я тебе обещаю, Свет, тебя больше пальцем никто не тронет. Верит. P.S. Так когда же именно наступила эта самая точка невозврата? В какой из всего калейдоскопа моментов? Может быть тогда, когда Света впервые послала нахуй весь его отдел? Или тогда, когда она посоветовала им «засунуть ноги в жопу и начать работать»? А может быть тогда, когда она впервые нежно улыбнулась ему, поблагодарив за принесённый кофе? Или в ту звездную ночь, когда он разглядел в ее огромных глазах Большую Медведицу? А может эта точка наступает прямо сейчас, когда она сидит напротив, заплаканная и домашняя, едва уловимо дрожа? Когда сжимает в ладошке салфетку, выворачивая себя наизнанку, вырывая с мясом из груди самые сокровенные воспоминания и ночные кошмары. Не знает. Зато Света знает что ее точка невозврата наступила тогда, когда она поняла, что рядом с ним – безопасно. Когда он пришёл и на пятый, и на шестой, и на десятый день, она поняла, что он не испугается ее проблем, а поможет решить. Когда он сказал, что не притронется к ней без ее разрешения и сдержал своё слово. А может быть она была у них одна на двоих? Тем вечером, когда она, спустя два года, абсолютно расслабилась в его руках, и он подумал: «неужели настолько доверяет, что после всего, что было, ещё может так?» Может быть.