II.

Вновь встречает её душным маем. Замечает тонкий силуэт на крыльце издалека. Предсказуемо. Неизменно красивая, с извечной усмешкой в перламутровых глазах, Света снова стоит в табачном облаке в бежевых лодочках, юбке до колена и блузке. На голове золотом отливаются чёрные очки. – Ты бы ещё шубу надела в двадцать восемь градусов. – А где же «здравствуйте», – Света улыбается, щурясь, – Мне показалось, ты успел соскучиться по мне. Ожидающе смотрит в горячий шоколад. – За те пять минут, что стою возле тебя, я успел соскучиться только по свежему воздуху, – машет рукой возле лица напоказ, – У нас парни из СОБРа меньше тебя курят. Обнажает снежные (что весьма удивительно при таком здоровом образе жизни) зубы, цепляясь взглядом за крепкую спину, растворяющуюся в дверях. Прошлый психолог, Майя кажется, была настолько тихая и незаметная, что никто не то чтобы ее внешности, даже отчества не запомнил. Единственное, осевшее в памяти – плаксивый голос и дебильный чокер на шее, напоминающий кошачий бантик на шее. Майя листиком дрожала, когда террористы, доверившись ей, начинали рассказывать о своих преступлениях с живописными (и пугающими ее до жути) подробностями. А Света… Света кремень. За допросным столом она сидит напротив обвиняемого, а Рокотов, облокотившись на ее стул, стоит рядом. – Сними с него браслеты и оставь нас на две минутки, – прожигает глазами смертника насквозь. – Я не оставлю тебя одну с ним, ещё и без наручников, – наклонившись вниз, щекочет тихими словами ее ухо. – Что значит «не оставлю», ты плохо понимаешь? Сними наручники и выйди! – прикрикивает на напарника, не отрывая при этом глаз от боевика, который под тяжестью ее (не)женского взгляда вжимается вниз. Вдруг Ваня грубо хватает ее за локоть, отрывает от стула и буквально вытаскивает из тесной комнатки. Света ошарашено семенит за ним, стуча каблуками. – Мне больно! – пытается вырвать руку в коридоре, – Сломаешь, Рокотов! После ее слов майор резко останавливается в безлюдном месте, разворачивает ее и впечатывает спиной в стену. – Знаешь что, Света, мне надоели твои концерты, – обрывается на полуслове, видя, что выцветшие глаза смотрят испуганно из-под накрашенных ресниц. Елагина опешила от такой грубости, в голове желтыми едкими вспышками не самые лучшие воспоминая – из разряда тех, что снятся в кошмарах. И сейчас впервые она была похожа не на самого бесстрашного психолога, а на испуганного мышонка. – Свет, я не… – отпуская ее руку, отступает на два шага, – Я не рассчитал силу, прости, – и, чуть помедлив, добавил, – Ты не понимаешь, насколько это опасно. Может у тебя и отсутствует инстинкт самосохранения, но я за тебя волнуюсь. Воспользовавшись неловкой тишиной, повисшей в воздухе после последних Ваниных слов, Елагина выровняла дыхание до привычного ритма, выпрямила спину и шагнула на него, заставляя отступить назад. – Сними с него наручники и дай нам поговорить пару минут. Невероятная, правда. Так ловко управляет своим состоянием и так твёрдо убеждена в своих силах.

Мечтает понять ее и разгадать.

Вот только Света, чувствуя малейшее потепление в их взаимоотношениях, сразу же старается «остыть». Отдаляется, проваливаясь в замшевое пальто всё глубже. В разговорах снова чертова тонна сарказма. «Товарищ майор, этих идиотов надо в шею гнать отсюда!» – швыряет на стол Рокотову две папки с бумагами, – «Ты посмотри, что понаписали в протоколах своими кривыми руками! Как котята, нагадили и сбежали, а мне убирать». Через неделю она опять ураганом влетает в его кабинет, матерясь себе под нос. – Отлично, вся троица в сборе! Значит так, слушайте меня сюда… – обращается к лейтенантам, сверля их глазами. Торжественно сообщает, что таких придурков она раньше нигде не встречала. Что их место в участковых, рядом с пьяным быдлом, мнительными бабками и зарезанными шлюхами, что серьёзные дяденьки им вовсе не по зубам. Когда она хлопает дверью с обратной стороны, Зуев и Савин в очередной раз шутят про недотрах, а Рокотов резко осаживает, подмечая что если они сейчас же не заткнутся и не начнут нормально работать, то завтра на планёрке трахнут их. *** Тяжелая дверь комнаты для допросов, лязгая железом, отворяется. Подвальный холодок отвешивает пощечину. Рокотов совсем не разбирается в женских духах, но запах перечной мяты и блядских сигарет с вишневым фильтром – не спутать ни с чем. Она уже была здесь. Мажет костяшками по дубовой двери и не дожидаясь ответа швыряет ее до упора в стену. С икеевского стеллажа спрыгивает Фемида, разлетаясь на осколки. – Какого хера, Света? Вяло рисует палочкой по кофейной пенке. Разозленный мужской голос щиплет уши похлеще холодного ветра. Тихо спрашивает, впиваясь в него глазами: – Какого хера что? Ввинчивает острые лопатки по упора в стул, изображая тотальное непонимание. Его взгляд, пусть и выпачканный утренним гневом, всё равно смотрит слишком мягко. И это бесит ужасно. – Какого хера внештатный психолог опять лезет вперёд главного следователя? По регламенту… – Ааа, по регламенту… – театрально закатывает глаза, в очередной раз перебивая. Мозг отправляет к языку чёткие импульсы. – Потому что после моих «бесед» задержанные соловьем поют, а после ваших, – ещё одна театральная пауза, – кровью харкаются. Артистка. Наслаждается безупречностью, с которой каждое ее слово вписывается в идеально-вылизанный образ суки. Мутными водянистыми глазами смотрит строго перед собой, в горящие напротив. Тушит пожар. – Я ни одного из этих ублюдков и пальцем не тронул, хотя не мешало бы. – Знаю. Костоломов и без тебя хватает. По шоколаду ее волос прокисшим молоком течет весеннее солнце. На его лице стынет мягкая (как будто понимающая) полуулыбка и Света впервые чувствует, как потребность оправдаться вгоняет ржавые иглы под кожу. – Не смей даже думать, что мне их жалко, – в глазах чертями скачет злость, – Пытайте их, бейте током, жгите, топите, связывайте, да хоть сожрите… Что угодно, но лишь после того, как с ними поговорю я. На языке вертится невысказанное. *** В обеденный перерыв Светлана сидит в самом углу, у окна. Меланхолично скребёт вилкой по вчерашнему цезарю. Пока столик напротив пытается вспомнить, в какой момент перестал видеть в ней исключительно отличного психолога и профессионала своего дела. В какой момент «ИванГригорьич», слетающее с алых губ, стало резать слух излишней официальностью. В какой момент желание убить её сменилось отчаянным обнять. Кажется, вчера. А сегодня видит ее после работы в ашане. В тележке блок сигарет, наполеон, растворимый кофе. Придирчиво вглядывается в состав замороженной пиццы, хмуря тонкие брови. Ничего не понимает, похуистически кидает ее на дно. – На улице дождь, я тебя подвезу. – Сама дойду, – как будто его появление за спиной абсолютно не удивило. Все равно ждёт ее на переднем в машине. В лобовое крупными каплями долбится ливень. Света выбегает из магазина через пятнадцать минут. Плотнее кутаясь в бежевое пальто, на ходу чиркает зажигалкой в районе красных губ. Торопливо затягивается. Топит чёрные лодочки в первой луже (почему-то не плывут). На сгибе локтя болтается ашановский пакет, а кожзам сумки пытается спасти укладку сверху. Машина Рокотова обжигает фарами сырую дорогу. До метро пара гребанных метров. Только бы… Блять. Бег на шпильках – не самая лучшая идея. Но это Света понимает только в момент поцелуя с мокрым асфальтом. Коленки содраны, колготки порваны, сучий образ трещит по швам, черный айфон захлебывается в луже. Большая мужская рука, протянутая сверху, нарочно игнорируется. На щеках выступают первые жемчужные капли. Сидя на мокром бордюре, пытается собрать с тротуара содержимое сумки и битые осколки самолюбия. – Заболеешь, дура, – нежно(?) констатирует Рокотов, заворачивая ее тонкую фигурку в свою широкую куртку. И тут же рывком поднимает ее за плечи с выкрашенного в желтый бетона. Девушка резцами давит на кончик языка, до дискомфорта сжимает губы, но проклятые слезы всё ещё ползут по лицу хвостатыми змейками лореалевской подводки. – Значит, сама дойдёшь? – по-взрослому взволнованно. А Света по-детски обиженно молчит и падает в перекрёсток его рук, пытаясь наступить на правую ногу. Он присаживается вниз, профессионально ощупывая. Диагностирует вывих. – Руки убери! Опять ты, ну почему ты появляешься везде?! – половину слов карамелькой рассасывает шумная улица. – Не дёргайся, – обхватывая руками середину бёдер, поднимает вверх и уносит к парковке. В кожаном салоне Светлана все так же подчёркнуто молчит. С деланным интересом рассматривает промокший телефон, потом по-хозяйски достаёт зажигалку из бардачка (была уверена, что снова здесь окажется?) и выпускает дым в дождливый май. Майорская машина размазывает грязь шинами на повороте. – Сильно болит? Может в травмпункт заедем? – кидает обеспокоенные взгляды, отрываясь от дороги. Света молчит, и эта тишина начинает резать уши немой оглушительностью. – Ты злишься, дорогая, потому что я видел тебя слабой. Слова липнут к потолку, неприятно стекая на плечи. В голове – блядское осознание его правоты. В замазанных помадой зубах тонкий Чапман с вишней.