По новой

— Яша, — невнятно спросила Аня, потому что он опять её придавил и шанса пошевелиться не давал. — Я так понимаю, что кровать мы купили зря и жить переезжаем на диван? Штольман был такой благостно-расслабленный, что ему даже отвечать было лень. Чай закончился, так и не начавшись, и сейчас стыл на столике около окна. Просто Аня была такая родная, когда разливала чай и спрашивала, правильно ли она помнит, что пьёт он всего с одной ложкой сахара, что Яков не выдержал: поднялся и поцеловал её так, как ему хотелось весь день. В результате они опять оказались на диване, такие же голые и довольные, как и утром. Штольман приподнялся на локте и посмотрел на Аню. — Нет! — с улыбкой он смотрел, как розовый румянец заливает её целиком. — Кровать обделить нельзя! Она не должна быть в одиночестве в первую ночь в нашем доме! Ане, которая не могла сейчас спастись пледом, а одеяла на диване нынче не было, оставалось только краснеть под его взглядом, то ли смущаясь, то ли желая всё повторить по новой. — Да, никого в одиночестве мы оставлять не будем, — кивнула Анна, пригладив мокрые от пота кудри Якова. Он смешно прищурился и улыбнулся. — Мне нужно одеться! — сказала Аня. Штольман, как и утром, отрицательно покачал головой. — Ну так ведь нельзя! — попыталась воззвать к голосу разума женщина. Яков поднял бровь: почему это? Аня тоже прищурилась: интересно, он серьёзно или шутит? Нет, вы только посмотрите! Лицо довольное, глаза смеются, сам весь такой расслабленный! Таким он ей нравился гораздо больше, чем как натянутый лук в последние несколько месяцев. Ей вдруг захотелось, чтобы он был таким всегда. Нужно сделать всё, чтобы так и было. — Вот и буду тогда голышом по дому расхаживать! — надула губы Анна. Штольман заинтересованно уставился на неё. — Да, да! Буду! — покивала головой женщина. — Тогда, пожалуй, хорошо, что прислуга не живёт с нами постоянно! — постановил Яков, представив, что она и в самом деле бродит по этим комнатам без одежды. Картинка вышла впечатляющая. Он даже некоторое время просто смотрел в пространство, не желая терять этот образ. Лишь почувствовав её ладонь на пояснице, он вернулся обратно. Увидев, что Аня, снова покраснев, рассматривает его лицо и прижимается к нему крепче, Штольман легко поцеловал её и, улыбнувшись, проговорил: — Я соскучился! Извини! Слишком долго порознь! Теперь всё слишком ярко! Тяжело оторваться! Не думать! Не смотреть! Анна обняла его за шею и притянула к себе. — Не извиняйся! Я сама такая же! Не могу перестать! Просто я…привыкаю! Для тебя это, наверное, проще! Штольман покачал головой. Ему не было проще. С ней всё было по-другому. По-настоящему. Не просто плоть, а плоть и душа. Ему случалось смешивать плоть и сердце, он бывал влюблён. Но плоть и душа соединялись только с ней. Почему так вышло и кто там наверху намешал этот безумный коктейль, решив, что ему нужна для счастья женщина-ураган почти на двадцать лет моложе его самого, а Анне нужен он сам — замкнутый мужчина с багажом государственных и личных тайн, трагедий и страданий, он не знал. Не знал, но был этому кому-то благодарен. Только с ней он чувствовал себя живым. — Давай всё же оставим что-то и кровати, — шутливо сказала Аня. — А то я чаю на самом деле хочу с тобой выпить! Мне это всегда нравилось. Приду к тебе в управление, сделаю два стакана, и мы с тобой сидим: чаёвничаем и разговариваем о чём-нибудь интересном. Штольман улыбнулся. Да, были времена! Он поднялся с дивана, помог встать Ане, но, окончательно её смутив, отправился в спальню и принёс им два тёплых халата. Одеваться снова во всю эту броню было неудобно и неразумно: кровать всё ещё ждала своего часа. Анна зажгла спиртовку и снова подогрела воду. Штольман наблюдал за ней. Вот она заколола волосы, держа во рту собранные с пола шпильки. Вот проверила чайник. Понюхала заварку и осталась ей довольна. Потянулась к сахару и вдруг отшатнулась, прижав руку к солнечному сплетению и прерывисто вздохнув. Штольман немедленно всё понял, подскочил и обнял её, поглаживая по спине, помогая дышать. Ух, как же он злился на духов, которые причиняют ей такую боль! — Кто там? — спросил Яков. — Мужчина и мальчик лет пяти! — сказала Анна, смотря в угол и крепко сжимая запястье Штольмана. — Оба печальные! Дышать было тяжело, по комнате расползалось какое-то облако тоски и горечи. — Всё опять начнётся по новой! — покачал головой мужчина. — Ничего не изменилось! Ничего! Всех изведёт! — Да! Как меня! — вторил тоненьким голоском ребёнок. — Как и других таких же! Оба исчезли. Дышать стало легче, но ощущение чего-го скверного осталось.