Часть 5

Время в Доме летит с невероятной скоростью, так что за следующие пару недель я успеваю окончательно обжиться. Прежняя одежда окончательно заменяется свитерами и футболками — оверсайз, спортивными штанами и обрезанными по колено потертыми джинсами, на шее и запястьях брякают амулеты, а ладони покрываются причудливыми узорами. Я научилась быстро и ловко ездить на коляске, без проблем вписываясь в дверные проемы, пересаживать цветы, варить кофе и готовить на плитке не ошпариваясь, петь и читать стихи, не стесняясь собственного голоса, плести защитные обереги из всего, что попадается под руку, включая кофейные зерна и финиковые косточки, быстро убираться, ползая на коленях и по пластунски и множеству других полезных вещей. Мать пришла бы в ужас от нашей жизни, а я в кои-то веки, наконец, становлюсь счастливой. Я могу быть собой, у меня есть семья и все просто прекрасно. Но в конце второй недели идиллия нарушается. Субботнее утро начинается с гнетущей тишины. Все занимаются обычными утренними делами, но будто бы стараясь как можно меньше говорить друг с другом. Даже радио, обычно играющее почти круглые сутки, в это утро никто так и не включает. Самая неприятная тишина там, где много людей молчат. В конце — концов, когда напряжение становится ощутимым настолько, что его, кажется, можно резать ножом, я наконец решаюсь. — Ребят, что происходит? Вчера ещё все нормально было, а сегодня такое чувство, будто конец света через пару часов наступит, честное слово. — Вот это на самом деле сейчас было нихера не забавно, Сит, хоть и должно было видимо звучать шуткой. — Лис бросает на меня недовольный взгляд, залпом допивает кофе, со стуком грохает кружку на стол и мрачно выходит из комнаты. — Эл? Харли? — Я обескураженно смотрю на ребят, пытаясь все-таки разобраться, что происходит. — Сегодня действительно день-пиздец, а если конкретнее, то родительский. Обсуждать подробнее я это событие не хочу, уж прости, так, что пойду-ка, пожалуй, порисую. С этими словами, Эл кладет вилку на тарелку и вылетает из кухни вместе с вожаком, а я на автопилоте собираю посуду на поднос, пытаясь справиться с накатившим головокружением. Через пару минут, меня наконец-то отпускает и, вытерев вспотевшие ладони о штаны, я обращаюсь к спокойно допивающему кофе Снайперу. — Неужели прям ко всем приезжают? — Ко многим, сирот тут мало. Но это добровольно.– Она пожимает плечами. — Мои так точно приедут, как же не посмотреть, как я тут устроилась. — Истерические смешки все же прорываются, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не впиться ногтями себе в ладонь. — Они тебя, что, тоже бьют каждый раз, как видят, или обычно напиваются, перед тем, как ехать по каким-то делам? — Вопрос звучит как-то странно, как будто ей хотелось меня задеть, да и пресловутое "тоже" мне совсем не нравится, но я решаю, что мне все же кажется. — Да нет, обычно нет. — А чего ты тогда дергаешься? Не пьют, не бьют, прилюдно не скандалят, приедут на пару часов, поговорите, да и все. — Она снова пожимает плечами и уходит, а я мертвой хваткой вцепляюсь в последнюю намыленную тарелку и смотрю перед собой в одну точку и пытаюсь выровнять дыхание. Только бы приехала одна мать. Только бы. Только бы. Чуть больше, чем через час, в стайную заглядывает Паучиха и, обронив сухое «К тебе приехали», везет меня на первый этаж. От осознания, что родственники не поднимаются к нам, становится немного легче. Но облегчение испаряется, стоит мне бросить взгляд на потертый кожаный диван в холле, вернее, на того, кто на нем развалился. Все, как в самых худших моих опасениях — мать и братец. Кажется, трезвый, и то хорошо. Паучиха подвозит меня к ним вплотную, что-то говорит, но я не вслушиваюсь. Дверь хлопает, впуская с улицы холодный осенний воздух и я замечаю высокую фигуру отца. При виде него, паника отступает, хотя я отлично понимаю, что в случае чего толку с него не будет никакого. — Ну здравствуй, сестренка, — мерзко ухмыляется, скаля желтые прокуренные зубы. Мать говорит, что ты тут с тоски по родному дому помираешь. Неужели правда, а то че-то незаметно? Вырядилась вон, как хер знает кто, вижу. — Здравствуй. Да нет, не помираю. И чем тебе моя одежда не нравится? — На всякий случай бегло оглядываю себя и выдыхаю. Теплая рубашка с длинным рукавом в черно-бело-красную клетку и спортивные штаны. Сделанные ребятами амулеты надежно спрятаны под рубашкой, феньки я почти все сняла и манжеты застегнула. Единственное, что в моем облике можно обозвать словом «вырядилась», это косы, заплетенные Элом в день крещения. — Что-то я не помню, чтобы ты дома такие тряпки носила или такую херню на башке плела. Это местная ебанутая мода что ли? — Дергает меня за одну из кос так, что голова взрывается болью, а на глаза наворачиваются слезы. — Ай! Не таскай меня за волосы, больно же! За что? — Больно? Не пизди, я ничего не делаю. А было б за что, ты б у меня вообще летала бы. Мать кладет руку ему на плечо. — Прекрати, персонал же все-таки. Брат открывает рот, видимо намереваясь высказать, где он вертел этот персонал, но мать снова шипит и заставляет его замолкнуть, хоть и ненадолго.– Как ты тут устроилась? С вами занимаются? Я смотрю на нее и киваю. — Да, тут есть лфк, меня записали в бассейн и на терапию. Ребята все хорошие. — Конечно хорошие, ходящие хуй знает в чем и с разрисованными руками, ты на ее запястья посмотри. — С мерзкой ухмылкой брат кивает на не до конца смывшихся с ладоней рыб. — Блять, твои бы глаза, да в нужное место, — бормочу я себе под нос, но, к сожалению недостаточно тихо. — Что ты сказала, тварь? Повтори-ка. — Наклоняется, дергает меня за запястье, так, что плечо простреливает болью. В этот момент я окончательно понимаю, что он снова пил. Глаза у него абсолютно невменяемые. — Да запросто, — страх исчез, злость начисто перекрыла инстинкт самосохранения.– Говорю твои глаза бы на что-нибудь нужное направить. И прекрати меня дергать, шпынять и оскорблять тех, кого ты в глаза не видел! — Ты глянь, как она тут оборзела за какие-то две недели. Место свое забыла. Ничего, я тебе мигом напомню. Заберу документы у директора и сразу научу родину любить. Мать на коленях благодари, что она твою задницу спасла. Да вот только все равно ненадолго. — брат мерзко скалится — Ты сначала работать устройся и с родительской шеи слезь, а потом мы посмотрим, отдадут тебе меня или нет. Он рычит и замахивается, начисто игнорируя мать. — Да-да, ударить меня отличная идея, медсестрам понравится.– Я смеюсь, хотя на самом деле меня колотит. К счастью, время посещения подходит к концу и я уже вижу дежурную Паучиху. — Ты пожалеешь. Ты пиздец как об этом пожалеешь, я тебе клянусь блять. — Задыхаясь от злости он вскакивает и снова дергает меня за волосы так, что выступают слезы. — Я курить пошел, живи пока. В голове проносится только «хоть бы на этом все закончилось, уехать бы до того, как вернется», но не тут-то было. Отец, до того безучастно сидевший на диване, неожиданно кидает взгляд мне на шею и подскакивает, как на пружине. — А цепочка где? Почему у тебя на шее одни веревки? В первую минуту я даже не осознаю, о чем именно он говорит. Голова раскалывается, а подкатывающую истерику все сложнее сдерживать. — Какая цепочка, па? Ты о чем? — Твоя, серебряная, с крестом. Куда ты ее дела? В этот момент внутри меня что-то ломается и я просто молча смотрю ему в лицо, не в силах поверить, что это действительно все, что его волнует после того, что он только что видел. — Где она? — В канализации. В бассейне я ее утопила, успокойся уже! — Отталкиваюсь от пола и еду к лифтам. В глазах все расплывается. Сзади предсказуемо раздаются вопли и я разгоняюсь сильнее. Коляску хватают и разворачивают назад, но тут, на мое счастье, нас замечает Паучиха, а из лифта выходит незнакомый высокий мужчина, одетый в широкий темный жилет с капюшоном, низко надвинутым на лоб, и оставляющем лицо в тени. — Господа, время посещений на сегодня окончено, прошу вас соблюдать правила. — Голос у него тихий и очень спокойный, но почему-то услышав его, не возникает даже мысли о том, чтобы возразить. Мать, впрочем, предпринимает одну попытку. — В правилах указано, что посещения разрешены с 13:00 до 17:00, а сейчас только без двадцати пять. — Прошу вас не устраивать сцен, как раз достаточно времени чтоб собраться. — Спокойствие незнакомца непоколебимо. — А вы собственно кто такой и с чего здесь командуете? — Заикается было отец. — Я воспитатель. И просто выполняю свои обязанности. — мужчина еле заметно ухмыляется. — А если моих слов вам недостаточно, медсестра может их подтвердить. — Он кивает на недовольно поджимающую губы Паучиху и разворачивает меня к лифтам. — Спасибо вам, — голос слушается паршиво, но я пытаюсь справиться, залипая на коричневую подрагивающую стенку кабины. — Благодарить будешь Алису, и постарайтесь больше не впутывать меня в подобные ссоры. Куда тебе, в стаю, или Могильник? — В стаю отвезите, если не трудно. Не надо к Паукам, я справлюсь. — горло перехватывает, несмотря на попытки ровно дышать. — Постарайся поменьше их провоцировать, потом самой легче будет. — Спасибо вам. Мы останавливаемся возле двери, — дальше сама, твои почти все уже вернулись. Сил хватает только на судорожный кивок и на автопилоте сдернутые с носа в карман очки. Въехав в стаю, я замечаю силуэты ребят, но зрение не фокусируется. Все, на что меня хватает, это вкатиться в ванную, по стенке подъехать к раковине и схватить с полочки под зеркалом ножницы и машинку для стрижки, забытую кем-то из ребят. Дальше все как в тумане. По раковине что-то стучит, потом раздаётся жужжание, голове и плечам пронзительно холодно, перед глазами пляшут цветные пятна. Через некоторое время, предметы вокруг обретают какую-никакую четкость и в поле зрения попадает стакан для зубных щеток. Оттолкнувшись ногами отъезжаю и швыряю его в почему то полную волос и ниток раковину. Острые осколки впиваются в ладони и запястья, отрезвляя до способности фокусироваться. За спиной раздается стук в дверь и чей-то звонкий испуганный крик: — Сит, ты что тут… Ебануться! Меня несколько раз встряхивают и прижимают к спинке коляски. Пытаюсь драться локтями и головой, но скоро выдыхаюсь и обмякаю. До слуха доносится что-то похожее на пронзительный визг на одной ноте. В голове неожиданно всплывает мысль о том, что такого противного будильника у нас вроде не было, но додумать ее я не успеваю. В лицо выплескивается ледяная вода, а над самым ухом раздается громогласное: — С пробуждением, сука! Хоть какой-то адекват в тебе еще остался или мне уже сейчас спихивать тебя Паукам? — Нахер пусть идут Пауки вместе с предками, поняли?! — Голос таки прорезается, а я кое-как разворачиваюсь и вцепившись в стоящего сзади меня обеими руками, утыкаюсь в него все с тем же воем. — Ну слава яйцам, я вижу мозг, он возвращается. Но кровью меня таки мазать прекращай, а то я вместо спасения жрать тебя начну. — К-какой еще к-кровью? — Выдавливаю я, разжимая руки, и задрав голову смотрю в бледное от ярости и испуга лицо Локи, а чуть позади него замечаю охреневшие лица Эла и Харлея. — На руки свои посмотри, блять, поймешь, какой. Я опускаю взгляд и тихо матерюсь — ладони действительно сплошняком покрыты длинными порезами, в самых глубоких из которых поблескивают мелкие осколки. — Впечатляюще выглядит, ага? — Ядовито спрашивает Лис, отступая от меня. — Иди в жопу, а? — Я понимаю, что он на самом деле прав, и сил продолжать перепалку нет абсолютно. — Да я-то пойду. А тебе стоит хоть иногда мозг включать, им на твои изрезанные ладони и криво срезанные патлы плевать, для них это лишь еще один повод придраться. Тебя саму-то не заебало быть для них жертвой? Мозг включай хоть иногда, полезно. — Уходит, грохнув дверью. Эл опускается передо мной на корточки с пинцетом в руках и и принимается вытаскивать из порезов стёкла, ругаясь себе под нос. — Ауч! — Я дергаюсь и шиплю, как только в пинцете оказывается особенно крупный осколок. — Терпи, нехер было стекло бить, легче все равно не стало же. — Да это уж точно, не стало. Простите меня, ребят. — С опозданием вдруг становится жутко стыдно. — Не извиняйся, а думай о последствиях, — Отрезает крестный, заливая ранки перекисью и осторожно бинтуя. — Теперь буду, сама знаю, что херню сделала и вас еще напугала зачем-то. — Да уж не то слово. А волосы зачем остригла, да еще так жутко, клочками? Тебе же косы вроде нравились. А теперь что делать будешь, пока не отрастут? Парик у Летунов выменивать? Если тебя так бесили волосы, попросила бы любого из нас тебя постричь и если уж хочется, то и побрить. Что нам, жалко что ли? Зачем уродовать? Сглатываю комок, снова подкативший к горлу и рассказываю, что происходило в коридоре. — И я их обрезала, чтобы больше никто… — всхлип все-таки вырывается. — Ясно все. Но стоило нас попросить, мы бы круто сделали. Ничего. Исправим. А он тебя больше не тронет. — поднимается на ноги и гладит по голове. Протягивает мне влажное полотенце и пока я протираю лицо, успевает сходить в стайную и вернуться.