Глава 100. История об одном человеке (I/II)

***

Солнце в этот день казалось мне слишком ярким, почти вызывающим. Его лучи беспардонно пробивались сквозь расстегнутый ворот моей рубашки, обжигая кожу. Я сидел на мелком, перегретом песке, вытянув одну ногу к самой кромке воды. Быстрое течение реки с тихим, утробным рокотом неслось куда-то вдаль, разбиваясь о прибрежные камни и рождая мелкую, искристую изморось. Я сидел без сапог, позволив пальцам зарыться в сухую, зернистую массу. Плащ, брошенный рядом, выглядел как сброшенная кожа старой рептилии. Здесь, среди густых зарослей кустарника, чьи листья шелестели от каждого вздоха ветра, я пытался нащупать самого себя. Я не помнил, как именно ноги привели меня сюда. В голове был туман, прошитый вспышками боли, но это место… оно пугало своей узнаваемостью. Оно было слишком похоже на те клочки воспоминаний о прошлом, которые я так старательно заталкивал в самые темные углы сознания. Память возвращалась неохотно, словно старая, глубокая рана, которая начала затягиваться, но вдруг снова лопнула. Эти «пробелы» заполнялись чем-то тяжелым, холодным и чужим. И легче от этого не становилось. Мой старый мир сгинул в холоде и тьме, и я искренне верил, что вместе с ним умер и я. Но Тейват дал мне второй шанс, который сейчас казался скорее изощренной пыткой. Тихий, знакомый перезвон колокольчика разрезал тишину раньше, чем я услышал шорох шагов. Запах старых книг, сухой лаванды и едва уловимый аромат крепкого чая… Лиза. Она, как и прежде, нашла меня, даже когда я сам не знаю, где нахожусь. Она не стала ждать приглашения. Пурпурная ткань её платья зашуршала по песку, когда она опустилась в паре метров от меня. Прямо так – в своих изящных чулках, в наряде, который совершенно не подходил для дикого берега. Она сняла свою широкополую шляпу и положила её на колени, обнажая копну светлых каштановых волос. В её глазах, обычно искрящихся лукавством и скрытой силой, я увидел лишь беспросветную усталость и грусть. Такую же, какая грызла меня. — Песок здесь на редкость липучий, — выдавил я, стараясь, чтобы голос звучал как можно будничнее. — Даже магией отстирать будет не просто, уверен. Лиза слегка повернула голову ко мне. Уголок её губ дрогнул в подобии улыбки. — Уверяю тебя, это не будет проблемой. Я знаю достаточно заклинаний для очистки самых сложных пятен и загрязнений… — она сделала паузу, и её голос стал совсем тихим. — Как ты, Саша? Только не лги мне. Не сегодня. — Я… Не знаю. Такое ощущение, что «Алекс Минчи» и «Александр Рязанский» утонули в той реке у особняка, а то, что вылезло на берег, ещё не решило, хочет ли оно дышать. — Театр обладает куда более изощренной магией и возможностями, чем мы предполагали, — начала она, глядя на быструю воду. — В один миг они сумели развернуть область влияния Бездны, одновременно напав на Шабаш и на твой дом. Это была скоординированная жатва. Мы… мы просто не успели. Слишком много очагов, слишком много иллюзий. Только спустя время наши поисковые заклинания смогли восстановить цепочку событий того дня. Мне жаль, что тебе пришлось встретить это в одиночку. Я горько усмехнулся, глядя на свои ладони. На них не было копоти, но я всё еще чувствовал её запах. — Вы и не были обязаны вмешиваться. Всё произошло слишком быстро, и, если честно, довольно предсказуемо. Просто я был идиотом, Лиза, — честно признался я. — Я так отчаянно хотел верить в этот домик у реки и алхимические рецепты, что сам завязал себе глаза ещё крепче. Если бы я раньше рассказал Алисе, тебе и всем остальным свою полную историю… вы бы поняли. Поняли бы, что Театр не просто играет со мной. Он идет по моему следу... Моё «спокойствие» было лишь временем, которое марионетки потратили на то, чтобы расставить декорации для очередного «представления». — О чём ты? Что значит «полная история»? Мы ведь знаем о твоём появлении… Я покачал головой, чувствуя, как Макото и Руккхадевата внутри меня замерли, внимая. — Я не был честен до конца. Ни с тобой, ни с Алисой. Не из злого умысла… а потому что я искренне пожелал это всё забыть. Я хотел вытравить из себя саму суть того, кем я был до Тейвата. Но Театр напомнил мне… всё. Я поднял взгляд на небо. Оно было таким чистым, таким мирным. — Сейчас я расскажу одну историю. И будет лучше, если Алиса и остальные тоже её услышат через заклинание или ещё через что-нибудь волшебное, потому что я больше не найду в себе сил повторить это снова... Это история об одном человеке, который не должен был жить…

***

1889 год

Я совершил роковую ошибку, позволив себе уснуть в самый разгар вьюги… Никогда прежде я не чувствовал такого острого, отчаянного сожаления. Это было сродни тому, как если бы я добровольно прыгнул в ледяную бездну, в полете точно зная, что выбрал неверный путь, но уже не имея возможности зацепиться за край. Я отчетливо понимал: стоит хоть на мгновение дать слабину, позволить векам сомкнуться – и вьюга поглотит меня, растворит в своём бесконечном гуле. Но усталость в тот момент оказалась сильнее воли. Она подкралась незаметно и медленно, словно старый хищник, которому совершенно некуда спешить, ведь добыча уже никуда не денется. Первым исчезло чувство времени: минуты растянулись и застыли. Затем мысли стали вязкими и тяжелыми, как замерзшая смола. Тёплая, обманчивая волна забытья затягивала всё глубже, баюкая и обещая покой. В какой-то момент я просто сдался и позволил себе закрыть глаза, наивно надеясь, что смогу обмануть природу и встать вовремя. Это был фатальный просчёт, и именно он заставил меня содрогаться от раскаяния так, как я не жалел ни об одном другом решении за всю свою жизнь. Где-то на периферии сознания ещё билась мысль, что холод не убьет меня – какая-то странная внутренняя уверенность, почти инстинкт, удерживала эту нить. Но я понимал: этот же холод превратит моё следующее пробуждение в самый настоящий, осязаемый ад. И я не ошибся. Когда сознание начало медленно возвращаться, внутри всё будто надломилось и рассыпалось в прах. Первым пришло жуткое ощущение, что я лежу в глубокой, тесной ледяной могиле. Казалось, надо мной метры спрессованного снега, и я замурован так глубоко, что до меня больше никогда не дотянутся ни солнечный свет, ни сама жизнь. Глаза были плотно закрыты, а через плотную маску на лице не проникало ни единого кванта света. Никаких запахов, никаких звуков внешнего мира – только мутная, липкая темнота, которая давила на глазницы. Я попытался поднять веки, но мышцы словно одеревенели или вовсе превратились в камень. Глаза отказывались открываться, напоминая заклинившую от мороза железную дверь. Боль просачивалась сквозь общее оцепенение медленно, колючими вспышками пронизывая застывшие конечности. Но настоящих чувств почти не осталось: моё тело будто бы отрезали от сознания ржавым ножом. В эти минуты я казался себе просто случайной мыслью, запертой внутри неповоротливой груды льда. Пальцы рук и ног я не ощущал совершенно. Словно их больше не существовало, словно их стерли из реальности. Лишь где-то на самой границе восприятия иногда прокатывались редкие покалывания. Это были единственные знаки того, что сердце ещё качает кровь, которая отчаянно пытается разогнать по телу последние крохи тепла. Грудная клетка медленно, с трудом поднималась, но каждый вдох превращался в отдельную пытку. Легкие отказывались принимать воздух, а ледяной холод обжигал их изнутри, будто я вдыхал раскаленный, жидкий металл. Под маской лицо превратилось в чужую маску: губы, нос и щеки онемели настолько, что стали частью этой ледяной пустоты. Я не мог даже осознать, есть ли на мне раны или я просто застыл до такой степени, что боль ещё не успела пробраться к нервным окончаниям сквозь слой инея. Где-то в глубине черепа поселилась тупая, пульсирующая боль. Давление с каждой секундой нарастало, становясь невыносимым, будто мой мозг пытался в ужасе вырваться из ледяного плена гораздо раньше, чем это сможет сделать парализованное тело. Эта самая боль в итоге стала моим единственным и самым надежным проводником в беспамятство. Как только я начинал ощущать её слишком остро, слишком реально, разум срабатывал на защиту, как предохранитель, и снова погружал меня обратно в спасительную темноту. Снова и снова, по кругу. Не один раз я предпринимал попытки вернуться к реальности, вынырнуть из этого оцепенения, но каждый раз резкая боль ломала мои старания, словно я был слишком жалок и слаб для того, чтобы выдержать встречу с этим миром.

***

???? год

Я потерял счёт времени. Может, это длилось минуты, может – годы. Ощущения были смазанными, как в дурном сне, и я был уверен: чем дольше это тянется, тем хуже мне становится. Холод, который казался вечным, начал постепенно отступать. Сначала это было незаметно, но потом я понял – тепло по крупицам возвращалось в тело. И тут же пришли мучения. Боль была настолько всеобъемлющей, что казалось, будто я снова замёрз, но теперь не от холода, а от огня, который разжигался внутри каждой мышцы, каждого нерва. Чувства вернулись не как облегчение, а как напоминание о том, насколько я был близок к концу. Тело больше не было бесчувственным блоком льда, но это пробуждение не приносило спасения. Наоборот, я будто бы попал в другую, ещё более жестокую ловушку – в ловушку собственного тела. Сначала это были слабые уколы в конечностях, как будто кто-то медленно и методично вбивал мне иглы под кожу. Ощущения распространялись вверх, постепенно охватывая руки и ноги, будто моё тело оживало от кончиков пальцев. Но эта «жизнь» не была облегчением – она была проклятием. Мои руки и ноги казались не моими, словно это чужие конечности пытались ожить после столетнего сна. Мышцы ныли так сильно, что любое шевеление было непереносимым. Даже малейший намёк на движение вызывал такую боль, что я едва мог выдержать её. Потом пришёл слух. Возвращение слуха было таким же мучительным, как всё остальное. Левое ухо резко пронизал оглушающий, высокий писк, словно что-то взорвалось прямо у меня в голове. С этим звуком пришло осознание, что я снова слышу. Но это не было облегчением – окружающий мир был приглушённым, размытым, как будто я лежал под слоем воды. Я улавливал звуки – приглушённые шаги, приглушённые голоса. Они казались далёкими, но я понял, что рядом со мной кто-то есть. Люди. Они пытались что-то сделать, может, помочь мне, может, спасти, но мне было настолько плохо, что я больше не хотел спасения. Все эти звуки были ничем по сравнению с болью. Тело больше не принадлежало мне. Оно превратилось в ужасающий инструмент для пыток, который теперь ожил, только чтобы причинять страдания. Моё лицо, закованное в неощущаемую маску, было лишено всякого контроля. Я чувствовал, как что-то с регулярной периодичностью тянется вдоль подбородка – кровь, вязкая и тёплая, медленно капала с моих губ, но я не мог остановить её. Вместо слов изо рта выходила только кровь. С каждым хриплым вдохом, с каждым попыткой пошевелиться, вместо звуков из груди исходило лишь влажное хлюпанье. Я пытался говорить, но вместо слов вырывались болезненные стоны, и ещё больше крови заливало мой рот. Меня переполняло одно желание – чтобы это прекратилось. Чтобы кто-то пришёл и закончил мои страдания, просто положив конец этой боли. Смерть была бы лучшим исходом. Я молил об этом в своей голове, но никто не слышал. Всё, что я мог сделать – это лежать и ждать. Тело стало моим врагом, источником нескончаемой муки. Тёплая кровь на губах, сводящая судорогой боль в груди, раскалывающаяся голова – всё это смешивалось в единое ощущение: жизнь превратилась в пытку.

***

1894 год

Меня снова усадили на край кровати, и это вызвало лишь тяжёлую, гнетущую усталость. Я ощущал себя обессиленной куклой, с которой что-то делали по чужой воле, а не по моей. Тело дрожало мелкой, неуправляемой дрожью, словно в нём бился слабый, умирающий сигнал, который вот-вот угаснет. Управление было окончательно потеряно. Голова безвольно свисала, и перед глазами смазано мелькала чёрно-белая плитка пола. Взор падал на мои ноги в белых штанах – они казались чужими, как будто были приделаны ко мне без смысла и цели, больше похожие на сломанные кукольные конечности, чем на мои собственные. Каждое движение – даже если его удавалось изобразить – уходило в пустоту, не приносило ни облегчения, ни успеха. Я оставался всё таким же пленником собственного тела, запертым в этой немощной оболочке, хотя прогресс в восстановлении определённо был. Дар вкупе с действиями неизвестных врачей, обычно суетящихся вокруг меня, давал свои плоды, и я уже больше напоминал человека, но пока не смел себя таковым называть. Пока я не верну себе власть над телом, я – не больше, чем кукла или марионетка. В очередной раз мне вложили в руку какой-то прибор. На этот раз это был измеритель силы сжатия – гладкий, холодный, словно насмешка над тем, что раньше мне было подвластно. До этого были электроды, тонкие иглы, тесты на реакцию света – ни один из них не дал результата, удовлетворяющего моих лечащих врачей. Я чувствовал вес устройства, пальцы касались его поверхности, но это не имело никакого значения: они не слушались, оставались недвижимыми и безвольными, словно продолжали следовать сценарию полной беспомощности. Мой мозг кричал, приказывая сжать пальцы, но тело просто игнорировало команду, словно линия связи была разорвана и сигналы не доходили. Рядом звучали голоса – привычный фон, на который уже не хотелось реагировать. Женский голос был полон раздражённой насмешки, как если бы всё происходящее ей давно осточертело. Она не говорила со мной напрямую – её слова были обращены к мужчине, будто я был всего лишь объектом обсуждения, а не живым существом. — Да, состояние стабильное, но прогресса почти нет, — язвительно заметила она на русском языке с акцентом, будто отчитывалась нехотя. — Нервные пути разрушены, сосуды едва функционируют. Да и чего ещё ждать? Единственная причина, по которой он вообще жив, – это энергия осколка внутри него. Иначе его тело давно бы развалилось. В её голосе звучала холодная ирония, словно она давно смирилась с тем, что никакого чуда не произойдёт. — Синапсы не восстанавливаются, мышцы почти атрофированы. Все процессы регенерации идут так медленно, что их проще назвать остановившимися. Если всё останется так, как есть, мы вернёмся к нулю. Без прогресса, без улучшений, — в её голосе проскользнула нотка скрытой насмешки, словно она бросала вызов мужчине, стоявшему рядом. Мужчина тяжело выдохнул, и в его голосе прозвучали раздражение и усталость. — Мы не можем позволить себе такой роскоши, как сдаться, — резко сказал он. — Нам нужно сделать всё возможное, чтобы стабилизировать его состояние и привести в чувства… Поиск новых осколков в нынешнее время – задача не из простых, и нужно бороться за каждого носителя. Но… Если не получится, отправим его в лаборатории блока «С». Пусть разбирают по частям, изучают и вытаскивают то, что можно вытащить без углублённой диагностики. Если он не сможет встать на ноги, хотя бы пригодится для исследований. Эти слова словно ударили меня в грудь. Сердце, давно покрытое ледяной коркой безразличия, вдруг ожило и забилось быстрее, пробудив что-то забытое – страх. Не смерть и не холод теперь пугали меня, а перспектива стать чем-то ещё хуже – объектом для опытов. Объектом, который могут разобрать на куски, изучить и выбросить. Этот страх прошёл по венам как горячий ток, разбудив не только разум, но и тело. Я уже устал от страданий, от боли и бессилия, но теперь, впервые за долгое время, я отчётливо понял, что не хочу умирать. Во мне снова зародилась искра жизни, искра борьбы. Тело, которое до этого было лишь пустой оболочкой, начало откликаться на зов разума. Я медленно, через боль, начал чувствовать, как мои пальцы шевелятся. Прибор, вложенный в мою руку, казался тяжёлым, холодным и чужим, но теперь я отчётливо чувствовал его. Желание жить, желание бороться, даже если это кажется невозможным, вновь захватило меня. Я сосредоточился на приборе, вложенном в руку, на этом последнем символе моего испытания. Мышцы, ослабленные и дрожащие, начали напрягаться. Пальцы медленно сомкнулись, усилие шло через боль, словно я преодолевал невидимые цепи, сковывающие меня. И вдруг прибор начал скрипеть, выказывая моё первое проявление силы. Это было едва слышно, но этот звук был для меня словно победный сигнал. Мужчина замолчал, потом прозвучал его одобрительный голос, полный неожиданного удовлетворения. — Вот это другое дело, — коротко сказал он, голос впервые прозвучал почти с удовлетворением. — Кое-кто всё ещё способен ценить жизнь. Я сжал прибор сильнее, чувствуя, как он начинает поддаваться под моими пальцами. Боль была ничем по сравнению с той искрой, что теперь горела во мне. Смерти я больше не хотел.

***

1895 год

Пятое мая 1895 года стало для меня днём, который я никогда не забуду. Я наконец покинул свою палату, где провёл несколько лет, медленно восстанавливаясь. Это был первый шаг к возвращению к полноценной жизни. Дар в этом деле сильно выручал, но он не был всесильным, а я был слишком плох. Хотя мои ноги уже начали подчиняться, до полноценной ходьбы было ещё далеко, и я передвигался в кресле-каталке. На мне был красивый чёрный китель, плотный и строгий, несильно обтягивающий тело, как будто диктовавший собранность и порядок. Высокие кожаные сапоги с мехом неприятно давили на икры – одежда для меня непривычная, но теперь она стала частью моей новой реальности, которая таила немало тайн. Меня везла девушка с молчаливым, но проницательным взглядом. Её почти белые волосы слегка развевались за спиной, а голубые глаза блестели в тусклом свете свечей, расставленных по стенам длинного коридора. Она выглядела молодо, даже миниатюрно, но в её присутствии чувствовалась сила и уверенность. Ряса, которую она носила, хоть и напоминала церковную одежду, была поразительно приталенной, почти элегантной, сдержанной, но не лишённой некоторой женственности. Она не говорила много, лишь коротко бросила при нашей первой встрече, когда она с грохотом вломилась в палату, тараня дверь креслом-каталкой: — Рада, что ты восстанавливаешься. У тебя много вопросов, я знаю. Наместник ответит на них. Её слова оставили во мне странное чувство. Кто этот «Наместник»? И что я должен был узнать? Множество вопросов вертелось в голове, но я понимал, что скоро получу ответы. Коридоры были массивными, гулкими, со сводами, уводящими взгляд к небесам. На стенах висели картины святых и ангелов, а в окна проникал мягкий свет, рассеянный через цветные витражи. Лучи переливались оттенками зелёного, красного и синего, как будто пространство само по себе дышало святостью и тайной. Пол из тёмного камня казался холодным и беспристрастным, словно всё вокруг напоминало о божественном присутствии, о вечной правде, перед которой человек ничтожен. Запах ладана окутывал меня с каждой минутой, тонкий, почти сладковатый, и смешивался с холодом воздуха, пробирая до костей. Эти стены видели больше, чем я мог себе представить, их молчание таило вековую мудрость. И вот, наконец, я оказался перед массивными деревянными дверями. На их поверхности были выгравированы сложные узоры – сцены из Священного Писания, ангелы с мечами, обороняющие праведных, и христианские символы власти. Пока ехали, я не на шутку задумался, а не попал ли я в рай или чистилище, о котором только слышал краем уха? Когда двери с тихим скрипом распахнулись, я увидел просторный кабинет. Первое, что бросилось в глаза, – это величественная простота. Окна здесь были высокими, с витражами, освещающими пространство мягким золотистым светом. Стены украшали иконы и старинные картины, а на одном из них был изображён сам Христос, благословляющий землю. Всё здесь говорило о власти, но это была власть не физическая, а духовная, основанная на глубокой вере. В комнате царила особенная тишина. Высокие окна с витражами пропускали мягкий свет, который озарял просторное помещение. Иконы, картины, скульптуры святых окружали стены, а в центре стоял массивный дубовый стол. За ним сидел мужчина. Его светлые длинные волосы плавно падали на плечи, лицо было благородным, но добрым. Он внимательно смотрел на меня, и в его взгляде ярких зелёных глаз читалась странная смесь сострадания и мудрости. Я сразу почувствовал, что этот человек важен. Он сидел с достоинством, словно знал ответы на все вопросы, которые терзали меня. Его одежда, украшенная тонкими золотыми нитями, говорила о высоком статусе, но в ней не было показной роскоши – всё было сдержанно, но безупречно. От его лица исходила удивительная доброта, но что-то в нём говорило о власти, которой я не мог объяснить. Он не спешил начать разговор. Лишь молча смотрел на меня, давая время осмотреться. Окружающее пространство вызывало смесь благоговения и трепета: иконы, книги с потрёпанными страницами, старинные символы веры – каждый предмет здесь будто хранил в себе историю веков и позволял мне почувствовать нечто родное, знакомое из прошлого. В углу комнаты стояли большие подсвечники, их свечи горели ровным светом, отбрасывая длинные тени. Моя неразговорчивая спутница остановила коляску и чуть отступила назад. В комнате стало ещё тише, словно воздух сгустился. Мужчина поднялся со своего места и, всё так же внимательно глядя на меня, сделал несколько шагов навстречу. В его движениях была лёгкость и величественность, словно каждый его шаг был продуман заранее. — Здравствуй, Александр. Рад видеть тебя в добром здравии, — его голос был глубоким и мягким, словно тихий шёпот ветра среди колонн храма. Это были не просто слова – в них таилась сила, которая заставляла доверять ему с первой минуты. И я не стал противиться этой силе, внимая каждому слову человека, благодаря которому я был жив и находился в этом месте. Он представился как Отто фон Каслана, Верховный Прелат и Наместник Божий на земле, Четвёртый Патриарх Священной Церкви и Главный Предсказатель Воли. Его голос был негромким, спокойным, но каждое слово, как мне казалось, разливалось по моим жилам горячей волной, проникая в самое сердце. Я почти физически ощущал тяжесть его титулов, как будто их значение нависало надо мной, сдавливая грудь. В те минуты я не мог осознать, что эти титулы означали для меня, но чувствовал, что передо мной стоял не просто человек. В его присутствии была какая-то неуловимая сила, какая-то грандиозность, которая казалась абсолютно естественной. Я был ничтожен перед ним, как песчинка перед огромной горной вершиной, и не мог сопротивляться этому ощущению. Мои мысли путались, и я просто слушал, как каждое его слово опускалось на меня, будто удары колокола, заставляя трепетать сердце. Отто говорил о Церкви – не той, которую я привык видеть в своём родном городе, где священники служили литургию и раздавали благословения. Нет, Церковь, о которой говорил он, была величественной, таинственной организацией, которая всегда оставалась в тени. Она была не просто духовным центром, как её видели простые люди, она чуть ли не управляла миром, следила за его балансом и направляла течение истории. Я даже не мог представить себе весь масштаб её настоящей власти. То, что казалось обывателям священными ритуалами и заботой о душах прихожан, на самом деле было лишь малой частью той работы, что велась в глубинах этой древней структуры. Церковь была как невидимый маяк, управляющий человеческими судьбами, контролирующий и защищающий мир от катастроф, о которых никто из нас и не подозревал. И когда Отто говорил это, я не мог не поверить. Его уверенность и спокойствие притягивали меня, словно он раскрывал мне истину, которую я всегда знал, но не мог осознать. Каждое его слово, казалось, проникало в моё сознание, разливаясь внутри странным чувством уверенности. Я ощущал себя частью чего-то великого, чего-то, что было выше моего понимания. Я пытался сопоставить свои прежние представления о Церкви с тем, что он рассказывал, и чувствовал, как привычный мне мир рушится под тяжестью его слов. Мой разум пытался сопротивляться, но сердце уже приняло его правоту. Это была истина, которой я никогда не мог бы дойти сам, но в его устах она звучала непреложно. Когда Отто заговорил о «истинных святых», я ощутил лёгкую дрожь по телу. Он говорил, что я был одним из тех редких людей, что рождались с божественным даром. Даром, который был не просто случайностью или благословением, а связывал меня с великим Преподобным Иоанном Каслана, святым, который, по преданию, был первым учеником самого Христа. Отто уверял, что моя кровь – как и кровь других избранных – имела в себе частицу этого древнего наследия, и именно поэтому у меня проявился этот дар. Это звучало невероятно, почти сказочно, но в его голосе не было ни капли сомнения. Он говорил о том, что кровь рода Каслана разошлась по всему миру, распространившись среди самых разных людей – от знатных дворян до простых крестьян. Этот дар мог проявиться у кого угодно, но всегда – только у тех, чья кровь была связана с этим великим родом. Я вспомнил о том, как в детстве впервые почувствовал в себе эту силу, этот дар, и как никто не мог объяснить, откуда он взялся. На грани жизни и смерти дар просто появился. И теперь, когда Отто говорил об этом, я наконец-то начал понимать. Он раскрывал передо мной правду, которая была скрыта всё это время. И хотя его слова были полны величия и силы, они не вызывали страха. Я чувствовал благодарность, что наконец нашёл ответы на свои вопросы, и тревогу, понимая, насколько велико моё предназначение. Это было странное чувство – одновременно гордость и неуверенность. Гордость от осознания, что я был избран, что мой дар был не просто чудом, а частью великого замысла. И неуверенность – потому что это предназначение несло с собой огромную ответственность, к которой я не был готов. — Мы следили за тобой, — продолжал Отто, его голос стал чуть тише. — С самого детства, с самого момента, когда твой дар проявился. Мы охраняли тебя, направляли твою судьбу, оберегали от мира, который мог бы разрушить тебя. Даже царский визит был частью этого плана. Царь. Я вспомнил тот день, когда ко мне приехал сам правитель империи, чтобы исцелиться от неназванного недуга. Тогда я не понимал, почему выбрали меня, простого целителя из маленького городка, но теперь всё становилось ясно. Это был не просто визит – это было подтверждение того, что мой дар был уникален, что за мной наблюдали великие силы. Вспомнив тот день, я вновь почувствовал трепет и непонимание. Как могло случиться, что за моей жизнью стояли такие могучие силы? В тот момент я чувствовал себя маленькой фигурой на огромной шахматной доске, где каждый ход был продуман заранее. Мужчина продолжал говорить, его слова были как ручей, что неумолимо течёт и уносит тебя с собой. Он рассказал, что моё предназначение было далеко не случайным. Меня должны были забрать в Европу, как и всех «истинных святых», чтобы подготовить к великой миссии, но всё изменилось с приходом Великой Зимы. Мир начал стремительно рушиться под натиском ледяных бурь и снега. В тот момент Церковь, занятая другими катастрофическими событиями, потеряла контроль над многим и упустила меня из виду. Меня тайно вывезли в отдалённое место, где, как полагали, я буду в безопасности. Люди, которые принимали это решение, серьёзно ошиблись. — Но мы всегда знали, что ты жив, — тихо сказал Отто. — Мы знали, что твой дар слишком силён, чтобы тебя могла погубить ледяная смерть. Мы знали, что ты нужен миру. Его слова снова вонзались в меня, как удары молота, заполняя всё сознание уверенностью. Он знал, он верил, и эта вера передавалась мне. Даже несмотря на хаос и разрушение, что царили в мире, Церковь не потеряла меня из виду. Они искали меня, и нашли, спасли, чтобы вернуть к жизни и исполнить моё предназначение, как носителя дара божьего. В какой-то момент Отто неожиданно подошёл ко мне ближе и положил руку на мою голову. Его прикосновение было удивительно мягким, тёплым. Этот жест не был угрожающим или властным. Наоборот, он был успокаивающим, почти отцовским. В этот момент я чувствовал, как тёплая волна спокойствия проникает в меня. Я не мог объяснить, почему, но именно этот жест заставил меня поверить, что всё будет хорошо. Отто как будто чувствовал мои страхи и сомнения, и его прикосновение их развеивало. Затем он обошёл меня и взялся за ручки моего кресла, мягко покатив его по длинному коридору. Мы двигались медленно, и тишина окружала нас, нарушаемая лишь его голосом. Он продолжал говорить, рассказывая о Великой Зиме, о том, что это было испытание, посланное Богом. Он говорил, что это было «очищение», подобное Великому Потопу, только на этот раз мир был покрыт льдом, а не водой. Это был суд над человечеством, но не конец. Церковь готовилась к этому испытанию. Отто, обладая дарами и предвидя катастрофу, но не зная точной даты, начал строить «Ковчег Человечества» – место, которое выживет в любых условиях. Его слова эхом отдавались в моём сознании, когда огромные двери в конце коридора медленно распахнулись. Свет ударил мне в глаза, и я прищурился, не привыкший к такому яркому свету после месяцев, проведённых в мрачной зимней тьме. Когда мои глаза привыкли, передо мной открылся невероятный пейзаж. Когда мои глаза привыкли к свету, я замер, не в силах сразу осознать увиденное. Передо мной открылся совершенно иной мир – мир, который, казалось, не мог существовать на руинах того, что я знал. Небо было безмятежно голубым, без единого облака. Оно казалось бесконечным, как неведомая мне даль, и в нём, в этой безмятежности, ощущалась жизнь. Лёгкий, почти неуловимый ветер ласково касался моей кожи, напоминая о тех днях, когда мир был ещё целым, когда природа не была поглощена ледяной пустошью. Город, который я увидел, выглядел как воплощённая мечта. Невысокие белоснежные здания выстроились вдоль ухоженных улочек, светлые каменные фасады были украшены зелёными растениями, которые, казалось, пульсировали жизнью. Цветы – яркие, живые – словно специально росли, чтобы их краски контрастировали с белизной стен. Тяжёлые деревянные двери, украшенные бронзовыми ручками, плавно перекликались с христианской символикой, которая встречалась повсюду: кресты над входами, фрески на стенах домов, изящные витражи, которые отражали свет. Птицы сновали в воздухе, щебет их перекликался с шелестом листвы. И это было не просто место для жизни – это был город, который дышал верой, надеждой и неким священным предназначением. Я смотрел на это всё, и во мне рождались чувства, которых я давно не знал. Было странное ощущение, словно я перестал существовать в том мире, что знал, и попал в какое-то идеализированное пространство, где каждый миг напоминал о чуде. Это было так противоположно тому, что я видел в последние годы: бесконечным бурям, холодной пустоте и отчаянию в холодных бараках. Но теперь, в окружении этой красоты, мне казалось, что всё это было лишь дурным сном. Сначала я просто не мог поверить, что это реальность. Внутри всё сжалось, комок подкатил к горлу. Сердце учащённо билось, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Слёзы, незаметные в первое мгновение, начали обжигать глаза. Это не были слёзы боли или страха – это было что-то иное, глубинное. Впервые за долгое время я почувствовал нечто большее, чем просто физическую усталость и холод. Словно во мне вновь зарождалась жизнь, тепло разливалось по венам. Но я не мог показать этого, не мог дать волю чувствам. Только тихие слёзы выдавали тот бурлящий внутри ураган эмоций, который я не мог контролировать. Все эти мучения не были напрасными… Отто, мягко ведя моё кресло по гладкому, выложенному камнями пути, не сказал ни слова, словно давая мне время осознать увиденное. Я был почти уверен, что он понимал, что творилось в моей душе, хотя я и не произнёс ни звука. В его присутствии казалось, что любые эмоции – это лишь часть игры, которую он давно знает наизусть. Его уверенность во всём, что он говорил и делал, захватывала меня. Он не просто говорил – он дарил знание, словно открывал мне глаза на мир, который я не мог бы увидеть сам. Через некоторое время Отто заговорил вновь. Его голос, теперь более мягкий, проникал в меня, как тёплое молоко сквозь ледяную стужу. — Это Ковчег, — сказал он, ведя меня через город. — Не вымысел, не мечта, но реальность. Город, который выживет в любой катастрофе. Мы построили его, чтобы возродить человечество. Это наш новый мир… Эти слова запали в моё сознание. Они казались обнадёживающими, будто мир действительно мог переродиться из пепла. Но одновременно с этим во мне росло смутное ощущение тревоги. В словах Отто была какая-то тёмная подоплёка, которую я не мог уловить. Я ловил себя на мысли, что готов был бы сделать что угодно, чтобы стать частью этого мира, чтобы быть среди этих людей, среди тех, кто избежал смерти в ледяных пустошах. Но что-то в его тоне говорило мне, что цена за это может быть слишком высока.

***

1896 год

1896 год стал для меня временем, которое я никогда не забуду. Это был лучший год в моей жизни, возможно, единственный светлый период за все долгие годы до и после. Я восстановился почти полностью – тело, конечно, ещё не было таким сильным, как прежде, и подвижность оставляла желать лучшего, но по сравнению с тем, каким меня нашли в пустошах, я чувствовал себя не мумией, а просто пожилым человеком, лет эдак за семьдесят. В руках трость, ноги слушались, хотя и были слабыми, и спину иногда клинило, но я мог сам ходить, перемещаться без посторонней помощи. Это чувство независимости, даже в таком виде, возвращало мне веру в себя. Мне в этом невероятном городе выделили целую квартиру, небольшую, но мою собственную. Отто преподнёс её как подарок, добавив, что это не должно быть чем-то удивительным – здесь так заботятся о людях, тем более о тех, кому было суждено оказаться в столь непростых обстоятельствах. В этой квартире было всё необходимое: новая, чистая одежда, аккуратная мебель, простые, но уютные вещи. Пища, которой снабжали меня, оказалась на удивление вкусной и питательной – всё это было доступно совершенно бесплатно, и казалось, будто в этом городе никто не знал ни голода, ни лишений. Я выходил на улицы и начинал чувствовать жизнь. Гулять стало моим ежедневным ритуалом. Город был огромным, чистым и ухоженным до такой степени, что я иногда не мог поверить в его существование. Чувство безопасности окутывало меня каждую минуту, и это было что-то новое. Привыкший к страху за свою жизнь и постоянному холоду, я впервые за долгое время чувствовал, что могу просто дышать и наслаждаться настоящим моментом. Улицы были спокойными, людей было сравнительно немного, и каждый встречный улыбался мне, приветствуя с добротой, которую я давно забыл. Эти люди были невероятно красивыми – светловолосые, с чистыми голубыми или зелёными глазами, их тела казались сильными и здоровыми, без следов болезней или усталости, что я видел в эвакуационной колонии на краю мира. Особенно памятным для меня стал день, когда я зашёл в православную церковь. Настоящую, обыкновенную церковь, не ту извращённую пародию, которая стояла в эвакуационной колонии, где последние месяцы несли отборную чушь. Здесь, в этом храме, было всё, к чему я привык ещё в Рязанском кремле. Простота и торжественность. Речи на родном языке, знакомые молитвы и иконы, а также люди. В тот момент я вновь почувствовал себя человеком – человеком, вернувшимся к своим корням, к той вере, которая поддерживала меня всю жизнь. Но я не был одинок в этом новом мире. Рядом со мной была Тереза – та самая невысокая девушка, которая вывезла меня из больничной палаты в первый день. Её приставил ко мне Отто, и, как я позже узнал, она была его внучкой. Тереза помогала мне во всём – в повседневных делах, ответах на вопросы, хотя я видел, что русский язык давался ей с трудом. Она была угрюмой и немногословной, редко улыбалась, но её помощь и забота были искренними. Господин Отто, будучи постоянно занят важными делами, не мог лично следить за моим восстановлением, поэтому поручил эту задачу своей самой верной и близкой соратнице. Она жила в соседней квартире и каждый день проверяла моё состояние, отвечала на любые вопросы. Иногда мне казалось, что она не просто выполняет задание деда, но действительно переживает за меня. Однажды, после первого месяца моей жизни здесь, она призналась, что эта задача для неё – самая простая за последние годы. Возможно, именно поэтому она иногда позволяла себе расслабиться, посидеть рядом со мной у фонтана или просто поговорить о жизни в тени деревьев. Она была рада, что ей выпала эта миссия – это было заметно в её спокойном голосе. Тереза часто рассказывала о Ковчеге и о том мире, что остался за его пределами. Этот город был настоящим чудом – искусственно созданным убежищем, местоположение которого знал лишь Отто, и которое было абсолютно защищено от внешних угроз. Тереза говорила, что Ковчег способен поддерживать жизнь тысяч людей и животных без каких-либо проблем. Здесь можно было не бояться холодов и бурь, но при этом город поддерживал связь с внешним миром. Мир, который теперь был погружён в хаос и едва держался на плаву. Из всего человечества выжили только девять больших городов, которые продолжали сопротивляться стихии, объединяя вокруг себя выживших людей. Среди них был и Санкт-Петербург, теперь известный как Петроград или город тысячи труб. На вопрос, почему всех не переселили в Ковчег, раз он такой невероятный, она объяснила, что и у этого города есть свои ограничения, связанные с родом Каслана. Тереза рассказывала, что Ковчег построен не из камня или металла, как какая-нибудь крепость, а из некоей «энергии», сущность которой была для меня почти невообразимой. Оказывается, весь этот город держится на источнике, который излучает губительную для человека силу в огромных количествах, называемую «тёмной материей» или «хонкаем», как иногда называл её господин Отто. Но в центральной башне Ковчега находится сложное устройство, созданное Отто, которое очищает её и преобразует уже в нейтральную к человеку энергию. Этот механизм сводит к минимуму вредное воздействие на людей, но не до конца. Простые люди всё равно страдали и постепенно умирали через три-четыре года, медленно истощаясь под её воздействием. Но люди с кровью Каслана, как мы с ней, например, обладали иммунитетом к этой угрозе. Энергия для нас не представляла смертельной опасности, хотя и нам было рекомендовано проявлять осторожность. Когда Тереза рассказывала мне об этом, её голос был слегка растерянным – было видно, что она сама до конца не понимала всю глубину процесса. Я тоже с трудом мог осознать всё, что слышал, но как-то интуитивно улавливал суть. Это звучало, как сказка, однако я видел доказательства этой силы во всём, что окружало меня. Город, его здания, его чистота и порядок – всё это было плодом работы этого загадочного механизма, удерживающего жизнь здесь, в Ковчеге, несмотря на разрушительный мир за его пределами. Однако, то, что Тереза была внучкой Отто, многое объясняло. Кровь Каслана текла в её жилах, как и в моих, пусть и далёкая, но родственная. Мы все здесь были одной семьёй. Но несмотря на это, она велела называть её «старшей сестрой», хотя в ней я видел больше младшую сестру, которая мне таковой и стала со временем… *** — Вот-вот, сейчас будет самое интересное и важное! Смотри внимательно и всё впитывай!.. — с лёгким трепетом прошептала Тереза, сидя рядом. Я почувствовал её взгляд на себе и, не успев что-то ответить, перевёл глаза на сцену, где занавес медленно поднимался, вновь открывая величественную картину. Передо мной развернулась сцена, словно сошедшая с иллюстраций старинных книг. Стены театра, обитые глубоким бархатом тёмных оттенков, словно поглощали свет, оставляя его только для сцены. Великолепные люстры под потолком тихо покачивались, отбрасывая золотистое мерцание на резные колонны и изящные скульптуры, украшавшие зал. Я впервые в жизни оказался в таком месте, и само его величие завораживало меня. Величественные архитектурные линии казались сказочными, но холодными – как будто время здесь не текло, замерло в этом совершенном пространстве, где каждый элемент зала был частью чего-то вечного. Публика, сидевшая в креслах вокруг, говорила тихо, шёпотом обсуждая происходящее. Люди вокруг выглядели обычными горожанами, но я заметил пару знакомых лиц. С кем-то я уже успел пересечься в последние недели, покупая что-то для дома или помогая лечить раны или избавлять от болей. Город начал мне всё больше открываться, и, хоть я всё ещё чувствовал себя чужаком в сказочном месте, кое-кто здесь уже знал меня как нового целителя. Но всё это казалось далеким сейчас – мой взгляд был прикован к сцене, где продолжалась история. Спектакль рассказывал о событиях, которые когда-то перевернули мир. Начало XIX века, время, когда сам Отто, святой Наместник Бога, и его сподвижники из рода Каслана и ордена «Шиксал» сразились с древним злом – Тысячелетним Судьёй, последним из «четырнадцати ложных судей». Казалось бы, давно ушедшие дни, но не для Терезы. Для неё это была не просто театральная постановка, а память о событиях, в которых она участвовала, хоть и не в первых рядах. Я уже знал, что внешность её обманчива – под личиной юной девушки скрывалась древняя бабка, пережившая столько, сколько мне не снилось. В её глазах иногда мелькало что-то глубокое, что невозможно увидеть в людях её «возраста». И хотя она видела это представление много раз, в этот раз её волнение было заразительным. Актёры вышли на сцену. Их движения были настолько естественными, что только знакомый мне взгляд мог уловить: это не люди. Это марионетки, созданные не из плоти и крови, а из магии. Представление шло больше часа, а меня до сих пор поражало их сходство с настоящими людьми. Лица, жесты – всё было выполнено с такой точностью, что простому человеку трудно было бы отличить их от живых актёров. Но я знал правду: эти тела не принадлежали людям. В них заключены человеческие души, отданные Церкви в обмен на прощение грехов. Эти души, как рассказывала Тереза, были заключены в куклы на определённый срок – как акт искупления перед тем, как их отпустят в «рай». Марионетки двигались по сцене, и я не мог избавиться от ощущения, что внутри этих «тел» горят души, лишённые свободы. Они жили в этих куклах, пока их время не истечёт. В этом была какая-то жутковатая, но непоколебимая логика. Я знал, что эти люди сознательно шли на это, добровольно отдавая свои тела и свободу Церкви, чтобы искупить грехи. Но внутри меня всё равно что-то ёкало при мысли о том, что души используются подобно дровам, сжигаемым в печи для поддержания порядка. Эти люди стали источниками силы – не спящими, не устающими, не подверженными болезням или воздействию тёмной материи. Они были идеальными рабами, не испытывающими боли и страха, выполняющими поручения Церкви и поддерживающими город в рабочем состоянии. Некоторых из них использовали в качестве «полицейских», чьи механические движения легко выдавали их неживую природу. Считается, что в таких сосудах заключены души опасных людей, чьи души используются просто как источник, но есть и свободные в воле, как эти марионетки на сцене, демонстрировали живость и эмоциональность, заставляя меня забывать, что передо мной – не люди. Постепенно развернулась финальная сцена. Марионетка в образе святого Отто стояла над поверженным тысячелетним судьёй, и его золотой меч блеснул в свете прожекторов. Голос Отто раскатился по залу, его слова звучали как приговор и обет одновременно: — Сегодня человечество обрело свободу! Тьма, что веками глотала души и жизни, уничтожена! Зло не вернётся, ибо отныне мир принадлежит свету! С этими словами Отто поднял меч и проткнул грудь судьи, с головы которого тут же слетел высокий чёрный котелок. Свет, словно откликнувшись на это действие, вспыхнул ярким сиянием, заливая сцену. Актёры замерли, а затем тишину в зале разорвали громкие аплодисменты. Зал воспринял эту кульминацию как знак триумфа, как окончание долгой и страшной эпохи. Я, однако, чувствовал не столько восторг, сколько смятение. Вокруг меня люди восторженно хлопали в ладоши, но я не мог не думать о том, что происходит за пределами этого города. Я время от времени вспоминал внешний мир, страдающий от холода и боли, от разрухи и хаоса. Внутри Ковчега жизнь текла размеренно и спокойно, казалось, что здесь нет места страданиям и бедам. Я оглядывал лица людей вокруг – они были расслаблены, наслаждались представлением, не думая о том, что происходит за пределами Ковчега. Каждый сидел в своём мире, в своём маленьком уюте, в то время как остальной мир сражался за выживание. Я чувствовал тяжесть от этих мыслей. Я не мог избавиться от ощущения вины за то, что нахожусь здесь, в этом спокойном и безопасном месте, пока другие сражаются, голодают и умирают. Может, это всего лишь часть моего человеческого сознания, часть того, что делает меня целителем – желание помочь всем, даже если это невозможно. Но я также знал, что не могу изменить всё. Я был лишь малой фигурой в этой огромной игре, прекрасно осознавая своё положение. Господин Отто точно знал, что делает. Он был мудрее, сильнее и опытнее меня, и если он выбрал этот путь, значит, он был верным. Возможно, именно такой путь необходим для поддержания мира, и я, хоть и испытываю сомнения, должен был довериться тем, кто стоял выше меня.

***

1897 год

Причина, по которой меня так отчаянно искали в заснеженной пустыне, наконец стала ясна. Всё сводилось к загадочному механизму, который находился в самом сердце города, в высокой серой башне, возвышавшейся над городом внутри Ковчега. Устройство перерабатывало «тёмную материю» в «чистую энергию», которая была основой существования всего Ковчега. Без процесса очищения эта сила не могла бы существовать. Однако механизм не мог работать сам по себе. Ранее у него был постоянный «исполнитель», как его называл Отто. Этот человек, выдерживающий воздействие тёмной материи, поддерживал работу устройства долгие годы в одиночку и лично построил этот город с нуля. Но прошлого «исполнителя» с нами больше не было, однако для работы механизма нужен был человек, способный выдерживать прямой контакт с тёмной материей. Это не была обычная субстанция. Она несла в себе что-то гораздо худшее, чем обычный яд. Это был духовный яд, который разрушал не только тело, но и душу. Обычный человек, как бы крепок он ни был, не продержался бы и двух дней рядом с тёмной материей – их тела просто разлагались бы под её воздействием. Даже носители крови Иоанна Каслана, которые имели большую сопротивляемость, не могли продержаться более недели, прежде чем яд начинал разрушать их изнутри. Никакое лечение не могло помочь, оно лишь замедляло неизбежное. Яд накапливался, постепенно убивая человека. Но мы, целители, обладали силой, которая позволяла нам не просто замедлять разрушение, но и восстанавливать себя, нивелировать все последствия после контакта. Мы были единственными, кто мог выдержать это длительное воздействие из раза в раз. Наши души были устроены иначе, и наш дар позволял не только исцелять других, но и лечить самих себя. Я был одним из семи таких целителей на Ковчеге, и теперь мне предстояло стать частью этой системы. Шестеро других уже несли на себе эту ношу, сменяя друг друга, чтобы не дать тёмной материи поглотить их окончательно. Господин Отто преподнёс это как великую честь. Он говорил с присущей ему религиозной риторикой, возвеличивая наш дар и предназначение, ссылаясь на древние тексты, традиции и волю Бога, которую, по его словам, он исполнял. Он, подслащая предложение, также назначил меня полноправным экзорцистом «Чёрного Ордена» – структуры, некогда связанной с Ватиканом, но расформированной после победы над четырнадцатью ложными судьями. Теперь, по его словам, настало время возрождения ордена. Люди с божьими дарами должны снова встать на защиту человечества. Мужчина утверждал, что мой дар исцеления – это не просто способность помогать людям. Это дар, способный на большее, дар, который должен служить великим целям, как это делали мои предшественники. Господин Отто говорил с уверенностью, словно знал что-то, что было скрыто от всех остальных. Его слова заставляли меня задумываться, но внутри я не мог избавиться от ощущения, что что-то было не так. Почему механизм не мог работать без нас? Почему мы, целители, должны были служить своими телами и душами, подвергая себя такой смертельной опасности? Как долго сможет проработать Ковчег в таком состоянии? Я, конечно, принял это как честь – отказ был невозможен. Я понимал, что это был мой долг, и что ради этого я был спасён. Но глубоко внутри меня росли сомнения. Я знал, что за всей этой ситуацией скрывается нечто гораздо более тёмное, чем казалось на первый взгляд.

***

1898 год

Красивые слова столкнулись с жестокой реальностью. Таинственным механизмом оказалось пианино. Белоснежное, сверкающее, стоящее в центре пустого зала, словно алтарь. Весь зал утопал в том же белом цвете: стены, потолок, пол – всё было гладким, безукоризненным. На одной из стен – массивные зеркала, отражавшие не только пианино, но и искажённое отражение меня самого: измученного, измотанного и отчаянного. Я вглядывался в собственный облик – чёрная форма, заляпанная кровью и потом, потемневшие руки, которые дрожали так, что я едва мог удерживать их на коленях. Белые клавиши передо мной казались чистыми, но я знал, что это лишь иллюзия. Каждый звук, вырванный из них, вытягивал что-то живое из моего тела. Отто назвал пианино «управляющей частью» – самой простой из множества конструкций, что когда-то рассматривались. — «Самый удобный вариант», — сказал он как-то, пожав плечами. — «Но не обманывайся: это лишь верхушка айсберга. Настоящая работа куда сложнее». Слова Отто оказались правдой. Игра на этом инструменте действительно была пыткой. Казалось бы, обычный музыкальный инструмент, а каждый аккорд вызывал боль, настолько разнообразную и неожиданную, что я никогда не знал, что меня ждёт при следующем нажатии. Иногда это были молнии, пронзающие пальцы, в другие моменты – будто кто-то вонзал раскалённые иглы в запястья или рвал связки на части. Но боль не была постоянной: она нарастала, как лавина. Чем дольше я играл, тем сильнее становились её удары. Это была работа на износ. Она проверяла пределы, сталкивала мой дар с чем-то абсолютно чуждым и разрушающим. Адская энергия, с которой мне приходилось работать, с каждым нажатием клавиши вытягивала из меня всё больше сил, словно стараясь сломить волю и истощить тело до полного отказа. Учиться играть никто не заставлял. Стоило прикоснуться к клавишам, как пальцы сами начинали двигаться, выводя одну определённую мелодию. В сознании возникало странное ощущение – будто часть меня давно знала, как и что нужно играть, как будто эти звуки вплелись в мои мышцы и нервные окончания. Но чем больше я играл, тем отчётливее понимал: инструмент не просто исполняет музыку. Он служил для чего-то гораздо большего, чем рассказывал Отто. Целителей в Ковчеге действительно было шесть, как говорил Отто. Но все они оказались старыми – изношенными жизнью и долгом людьми. Им было за семьдесят, и они выглядели так, будто существовали лишь ради этой службы. Я встречался с ними в разных церквях города в разное время, и их взгляды оставляли странное впечатление: затуманенные, пустые, будто в них уже не осталось ничего человеческого. Только долг и безоговорочная вера в правоту «Наместника Бога». Они говорили о жертве с пугающим равнодушием и фанатизмом без доли сомнения, словно это нечто само собой разумеющееся. Четверо из них уже умерли к 1904 году, а остальные не проявляли признаков человеческой жизни. Лишь исполнение обязанностей держало их на ногах. Тереза также играла несколько раз, когда мне нужно было отдохнуть. У неё не было дара целителя, только защита рода, что едва спасала от воздействия механизма. Каждый раз после игры она едва дышала, а моя сила исцеления не помогала – её страдания были слишком глубоки. Но Отто не испытывал ни малейшего сожаления. Он отправлял её за пианино снова и снова, прекрасно понимая, что однажды это её убьёт. — Ты же понимаешь, что без этого механизма все погибнут? — как-то сказал он, когда я пытался уговорить его оставить Терезу в покое. — Если ты не справишься, она займёт твоё место. Я знал, что должен играть чаще, чтобы защитить её. Каждый раз, когда она приближалась к пианино, я чувствовал, что становлюсь частью его плана. Отто использовал её как инструмент шантажа, намекая, что это я, а не он, виноват в её страданиях. — Значит, тебе просто лень. Ты ведь можешь играть больше, если по-настоящему захочешь. У меня действительно была особенность, которая отличала меня от других. Столько лет подо льдами и в снегах изменили моё восприятие боли. Мой болевой порог повысился так сильно, что большинство ощущений едва доходили до сознания. Благодаря этому я мог выдерживать нагрузку, которая сломала бы любого другого целителя. Самый опытный из них мог играть лишь пару дней, после чего неделю восстанавливался. Я же мог продержаться неделю и вернуться через несколько дней, как ни в чём не бывало. Но даже это не делало меня бессмертным. Я сидел на полу перед пианино, глядя на свои руки. Они выглядели потемневшими, будто обуглились, хотя это был лишь цвет. По коже тянулись пурпурные и голубоватые полосы, расходившиеся вдоль рук. Меня била слабость, каждый вдох давался с трудом, а голова кружилась. Чёрная форма на теле казалась такой же мёртвой и безжизненной, как мои руки. Зал погрузился в тяжёлую тишину. Только моё сбивчивое дыхание нарушало её. — Продолжай играть, — голос прозвучал неожиданно, глубокий и холодный, пробравший до костей. Я медленно поднял голову, не веря своим ушам. — Четыре дня… — прошептал я, чувствуя, как голос дрожит от усталости. — Я не могу больше. Руки не слушаются… Голос Отто оставался холодным и бесстрастным. — Прогресс твоей адаптации к агрессивной энергии Ковчега почти остановился. Без постоянного повышения нагрузок ты не успеешь синхронизироваться с ним в достаточной степени до того, как его излучение начнёт убивать людей внутри. Эти слова легли на меня, как камень, от которого невозможно избавиться. Я чувствовал себя в ловушке. — Я могу предложить, чтобы… — продолжил голос. — Тереза вновь заняла место исполнителя на время твоего отдыха. Но не забывай, что только у тебя есть способности к самоисцелению и выносливость, какой нет ни у кого. Думаю, Тереза не справится и дня, но зато ты отдохнёшь. — Ты… Манипуляция? — прошептал я, чувствуя, как волна гнева подступает к горлу. — Мотивация, — спокойно ответил он. — К боли можно привыкнуть, и ты привыкнешь. Стиснув зубы, я попытался подняться, заставляя своё тело двигаться через боль. Каждое движение давалось с трудом, но я знал, что выбора нет. Шатаясь, подошёл к пианино и медленно положил пальцы на клавиши. И тут голос изменился, смягчился: — Я подменю тебя на два дня. Я замер, не веря своим ушам. Мысль о передышке была спасением. В горле встал ком, и на глаза почти навернулись слёзы. Хоть ненадолго, я мог забыть о боли.

***

1899 год

Я сидел на скамейке у фонтана, чувствуя, как усталость медленно проникает в каждую клетку тела. Солнце мягко касалось моей кожи, но не приносило покоя, как раньше. Голубое небо над головой больше не казалось таким ярким, а его бесконечная гладь тянулась куда-то вдаль, оставляя меня здесь – в этом медленно умирающем городе. Птиц не было. Они исчезли уже давно, как и всё живое вокруг. Город будто затихал, погружаясь в какую-то неестественную тишину. Раньше здесь кипела жизнь, люди гуляли по улицам, радостные и полные надежды, но теперь... Теперь всё было иначе. Шесть целителей умерли. Те, кто вместе со мной поддерживал Ковчег, давно избавились от своего «долга». И только я остался – последний, одинокий целитель, на котором лежала непосильная ответственность за поддержание этого проклятого города. Каждый раз, когда я брал на себя обязанности, раньше разделённые на семерых, я чувствовал, как внутри меня что-то ломается. Механизм, который поддерживал город, давал сбои, но Отто, как всегда, был уверен в своём пути. Словно ему кто-то шептал в ухо, что всё идёт по плану. Но я знал правду. Без шести других целителей эта безумная система трещала по швам. И неважно, каким бы уникальным в восприятии боли я ни был – был предел тому, что я мог выдержать. Святой город умирал. Я видел это в каждом лице, что проходило мимо меня. Людей становилось меньше, они выглядели усталыми и измождёнными с первыми признаками проявления отравления тёмной материей. Когда-то сияющие глаза Каслана тускнели, улыбки исчезли. Казалось, фанатизм, которым они жили, не мог спасти их от той темноты, что накрывала сказочный Ковчег. Всё, что когда-то казалось утопией, теперь было больше похоже на ловушку – огромный гроб, в который медленно забивали последние гвозди. В этом я видел нечто страшно знакомое. Когда-то я уже был в эвакуационной колонии, на краю замерзающего мира. И здесь всё начинало походить на ту же обречённость, то же отчаяние. Но не все слепо следовали за Отто. Рядом со мной сидела Тереза. Она молча смотрела на фонтан, её руки безвольно лежали на коленях, и в её глазах не осталось ни искры. Она уже давно не играла – её пальцы больше не могли касаться клавиш с той лёгкостью, с какой она делала это раньше. Я видел, как она медленно затухала. Её лицо, когда-то полное жизни, стало измождённым, а под глазами залегли тёмные круги. Я чувствовал себя беспомощным, наблюдая, как она увядает, как угасает её здоровье. Отто не переставал использовать её как инструмент, и это постепенно убивало её, как и всё вокруг. Я тяжело вздохнул, пытаясь прогнать удушливые мысли, и наконец нарушил тишину: — Тереза. Она отозвалась не сразу. Её взгляд всё так же был прикован к воде, словно она пыталась разглядеть там что-то важное. — Сестра, — повторил я тише. — А? — она медленно повернула голову. Я почувствовал, как внутри всё сжалось от дурного предчувствия. Я не хотел задавать этот вопрос, какая-то часть меня отчаянно сопротивлялась, но слова сами сорвались с губ: — Как можно убежать из Ковчега? Тереза посмотрела на меня долгим, пронзительным взглядом, будто ждала этих слов. Её веки слегка сощурились, и в глубине зрачков вспыхнула странная, нездоровая искра. — Хм... Значит, тебя окончательно достало это место, да? — Лучше бы меня тогда вообще не доставали из снегов… — глухо отозвался я. Она вдруг тихо рассмеялась. Этот смех был горьким, надтреснутым и почти безумным. — А как же Ковчег и люди внутри? — Плевать мне на людей, — честно ответил я. — Это не жизнь, не для меня, не для тебя, не для всех остальных в этом проклятом месте. Это бессмысленная пытка, которая лишь оттягивает неизбежное. И я предпочту короткую свободную жизнь в умирающем мире, нежели участь мученика, о котором забудут, как забыли о других, кто был рядом со мной. — Хм, — Тереза оценивающе посмотрела на меня, и взгляд её был удивительно чистым и ясным. — Ты первый осколок на моей памяти, кто сумел вернуть себя частицу воли в собственной же душе… Эх, братец-братец… До чего же я паршивая сестра всё-таки… — Что ты имеешь в виду? — Послушай меня. В этом месте всё решаешь только ты один, и никто больше. Просто скажи «нет» Отто, и этот затянувшийся кошмар прекратится. Поверь. Я не имею права говорить об этом прямо, правила слишком суровы, — прошептала она, наклонившись чуть ближе. — Но я могу сказать иначе... Всё, что ты видишь вокруг – это один колоссальный обман. Грандиозная декорация для тебя одного. Людей нет, великой цели тоже, а пианино – это не то, чем кажется… Воспротивься воле Отто, найди в себе силы проявить свою собственную, и эта красивая, приторная иллюзия просто развеется в пыль. Тебе очень не понравится та реальность, которая откроется за ней, но… она в сто раз лучше любой, даже самой сладкой лжи. Ты не заслуживаешь такой судьбы, которую уготовил тебе дедушка. — Что? Какая ещё иллюзия? — с тревогой спросил я. — О чём ты вообще говоришь, Тереза? Объясни нормально! Она лишь медленно покачала головой и снова отвернулась к фонтану, замыкаясь в себе. — Больше я ничего не могу добавить. И за то, что уже успела произнести, я понесу суровое наказание. Так что… Не тупи. Просто делай то, что должен.

***

Эту ночь я провел в лихорадочном, почти болезненном бодрствовании. Тишина в комнате больше не казалась уютной – она давила на барабанные перепонки, как многометровая толща воды. Слова Терезы, брошенные у фонтана, пустили корни в моём разуме и за одну ночь разрослись в уродливое дерево осознания. Я пытался зацепиться за воспоминания. Вот я праздную день урожая с жителями города, вот мы поем гимны в храме... Но чем больше я вглядывался в эти картины, тем отчетливее видел их фальшь. Лица людей в моей памяти были одинаковыми, словно их рисовал один и тот же ленивый художник. Эмоции от прошлых событий не имели веса – они напоминали сухие гербарии, в которых когда-то была жизнь, но осталась лишь ломкая шелуха. И время... это было самым страшным. По календарю Ковчега прошли годы. Но если собрать воедино все мои крупицы настоящего, живого опыта, едва ли набрался бы один полный год. Всё это время моё сознание находилось в каком-то блаженном, вязком киселе. Эта ментальная патока глушила сомнения, сглаживала острые углы реальности и заставляла принимать любой абсурд за истину. И только сейчас, когда невыносимая боль в теле и запредельная усталость начали разъедать эту защиту, пелена окончательно сползла. Откровение Терезы стало тем самым резким звуком, который вдребезги разбивает хрупкое стекло. Всё вокруг было ненастоящим. Ковчег был не спасением, а грандиозной, искусно выстроенной ловушкой. Среди ночи я резко встал, ведомый единственным порывом – найти Терезу. Она была моей единственной связью с правдой. Её комната находилась всего в паре шагов через коридор, но, когда я ворвался туда, меня встретила лишь стерильная, звенящая пустота. Постель была идеально заправлена, в воздухе не осталось даже запаха её присутствия. Было очевидно, кто стал инициатором этого внезапного исчезновения. Я выбежал на улицу, и ночной воздух обжег лёгкие, но не это заставило меня замереть. Город был мёртв. Совершенно. Свет в окнах не горел, по мостовым не гулял даже случайный сквозняк. Улицы, по которым ещё днём ходили люди, полностью опустели. Ни звука, ни единого живого дыхания. Город превратился в пустую декорацию, из которой вывезли всех актеров, забыв убрать картонные домики. В этот момент пришло ледяное понимание: их никогда и не было. Стиснув зубы, я почти бегом бросился к великой башне. Но не для того, чтобы снова терзать клавиши пианино ради поддержания этой лжи. Мне нужны были ответы, и я собирался вырвать их из глотки того, кто считал себя здесь богом. Отто я нашел на одном из нижних ярусов, в огромной библиотеке, утопающей в тенях. Запах старой бумаги и пыли здесь был настолько густым, что казался осязаемым. Он сидел в одиночестве за массивным дубовым столом, освещенный лишь одной тусклой лампой. Он всегда запрещал мне входить сюда, утверждая, что эти знания – не для простого человека, но сегодня его запреты лишь разжигали мою ярость. Услышав мои тяжелые шаги, Отто даже не поднял головы. Его голос прозвучал сухо и с явным раздражением: — Я ведь ясно говорил, Александр, что сюда запрещено заходить. Тебе стоит вернуться в свои покои. На мгновение мой разум прошила острая, колющая боль, заставив меня на секунду споткнуться. Я почувствовал, как нечто едва уловимое, скользкое и властное, пытается просочиться сквозь мои мысли. Это не было просто командой – это было прямое воздействие на глубокие слои сознания. Отто пытался вернуть меня в тот самый «кисель», дёрнуть за невидимые ниточки подчинения, которые он годами вплетал в мой мозг. Но слова Терезы об иллюзорности этого мира резонировали во мне громче его ментальных приказов. Я нашёл в себе силы преодолеть это давление, ощущая, как внутри закипает ледяная злость, глушащая всякий страх. Я продолжил шагать к нему. Отто, кажется, даже не придал значения моему сопротивлению, продолжая что-то изучать в книге. Это стало его ошибкой. Подойдя вплотную, я не стал тратить время на обвинения. Вложив всю свою ненависть и накопленную усталость в один рывок, я со всей силы ударил его по затылку. Его голова со глухим стуком тут же впечаталась в полированную поверхность стола и отскочила обратно, как мячик. И не давая ему опомниться, я тут же вцепился в его длинные светлые волосы и рывком дёрнул назад, грубо стаскивая его со стула на пол. Я придавил его шею ногой, чувствуя под подошвой прерывистое, свистящее дыхание. — Где Тереза, сволочь? — мой голос прозвучал так холодно, что я сам его едва узнал. — Кхе!.. — Отто закашлялся, на его губах, испачканных кровью, появилась кривая, почти восхищённая усмешка. — Удивительная смена настроения и отношений, Александр. Какая экспрессия... Не находишь? — Отвечай на вопрос, — я надавил ногой сильнее, но оставляя ему ровно столько пространства, чтобы он мог говорить. — Кх... Всего лишь несколько слов... и такой податливый разум сразу пробуждается, — просипел он, глядя на меня со смесью научного интереса и презрения. — Удивительная сила слова, не так ли? Неужели ты действительно поверил этой девчонке, а не «Наместнику Бога»? Судя по данным, которые я собирал, ты был весьма религиозным и преданным делу юношей, готовый на самопожертвования. И мне казалось, что я был весьма убедителен в этой роли… Неужели записи соврали? Я почувствовал, как ярость застилает глаза. — Хватит! Или ты еще не вдоволь поиздевался надо мной, демон? — Расценивай это как должную плату за тот дар, которым Церковь тебя наградила, тем самым спася от смерти уже несколько раз, — просипел он, продолжая улыбаться своей змеиной улыбкой. — Впрочем, это не имеет никакого значения. За время нашего... сотрудничества я изучил достаточно информации, которая хранилась в осколке Архива, который тебе передали когда-то в Кремле... Ничего действительно полезного здесь не оказалось, к моему искреннему сожалению. И весь этот фарс с «божественным Ковчегом» и впрямь можно завершать, раз правда всплыла наружу. Он на мгновение замолчал, вглядываясь в мои глаза, словно искал в них остатки того послушного мальчика, которым я был. — Ты ведь хотел отдохнуть? Обещаю, я более не буду тебе мешать. В последние месяца поддерживать с тобой связь на расстоянии было весьма хлопотно, учитывая происшествие в Теслаграде… Так что, наслаждайся тишиной умирающего мира, Александр. Он приподнял руку, и его длинные пальцы с сухим, отчетливым звуком щелкнули. В то же мгновение всё исчезло. Башня, книги, окровавленное лицо Отто и сам город – всё это просто перестало существовать, как выключенный телевизор. Навалилась абсолютная, звенящая темнота. Но она не была вечной, и совсем скоро начала трескаться, пропуская внутрь не яркий свет фальшивого солнца Ковчега, а мертвенно-бледное, пульсирующее сияние. Я открыл глаза. Первый вдох дался с трудом, лёгкие наполнились холодным, застоявшимся воздухом, в котором отчетливо пахло озоном, химикатами и едва уловимым, сладковатым ароматом тления. Я не лежал на мягких простынях и не сидел на скамье у фонтана. Я находился в какой-то металлической ванне, до краев наполненной густой, темной-фиолетовой жидкостью. Она была маслянистой на ощупь и обжигала кожу своим холодом. Я попытался пошевелиться, и тогда почувствовал их. Провода. Толстые, черные, похожие на извивающихся змей, они тянулись к моему телу со всех сторон. Одни крепились к вискам, другие уходили глубоко под кожу вдоль позвоночника и в районе лопаток. Я опустил взгляд на свои руки: от былой силы не осталось и следа. Мои пальцы превратились в обтянутые бледной кожей кости, предплечья стали пугающе тонкими, а грудная клетка выпирала так сильно, что можно было пересчитать каждое ребро. Я был истощён до предела, превращён в живой скелет, запертый в этой утробе. Сбоку, у обшарпанной стены, монотонно мигали экраны неизвестных мне устройств. Их свет – холодный синий и резкий белый – выхватывал из темноты детали помещения. Это была какая-то лаборатория, ставшая склепом. На полу, в неестественных позах, лежали люди в белых халатах. Их тела давно высохли, превратившись в мумии. Лабораторная одежда местами истлела, а пустые глазницы черепов были устремлены в потолок. Они были мертвы уже очень долго, но техника продолжала работать, поддерживая мою жизнь в этом кошмарном анабиозе. Сердце забилось о ребра, как пойманная птица. Но в этом бешеном ритме не было страха – только пугающая ясность. Тереза была права. Иллюзия лопнула, оставив после себя лишь горький привкус разочарования. Ковчег, Святой город, фанатичные жители – всё это было лишь причудливым сном, импульсом в моём затухающем мозгу. Но это не было сплошным обманом. Я чувствовал это кожей. Отто и Тереза существовали на самом деле. Они были там, за пределами этой железной коробки, в настоящем мире, и каким-то образом транслировали свои образы прямо в мою голову. Значит, они реальны. А раз они реальны – я их найду. Образ Отто вызвал во мне прилив такой чистой, ледяной злости, что она окончательно вытеснила остатки тумана. Я убью его. Не в мире грёз, а здесь, по-настоящему, своими собственными руками. А с Терезой... с ней я должен поговорить. Нормально поговорить. Если бы она была такой же гнилой, как её дед, она бы никогда не дала мне ключ к пробуждению. Она спасла меня из киселя лжи, и этот долг я намерен вернуть. Я протянул дрожащую руку к самому толстому кабелю, вошедшему в мое плечо. Пальцы с трудом слушались, но воля была тверже стали. Я ухватился за разъем и рванул его на себя. Боли не было. Нервные окончания были настолько забиты холодом и долгим бесчувствием, что я ощутил лишь странное освобождающее «хлюпанье», когда металл покинул плоть. Один за другим я выдирал провода из своего тела, отбрасывая их в сторону, как старую чешую. С каждым вырванным кабелем связь с иллюзией обрывалась навсегда. Я возвращался. В этот холодный, мёртвый мир, полный трупов и снега. Но зато теперь я был по-настоящему жив.