Пускай пыль в закрытые глаза

      Пять мылит ступни. Видит, как Керри морщится, даже когда он не использует мочалку — ноги стёрты камешками, а задники пяток — его туфлями. Он пытается: мягко и аккуратно. Отворачивает столешницу, дёргает занавеску. Встаёт на колени, нависает над Керри. Ведёт руками по ключицам. По сильной шее — пеной. Очерчивает челюсть и скулы. Она закрывает глаза, и он не улавливает — новые слёзы или вода? Или ей приятны чужие руки, как животному? Она уклоняется или подставляет кожу?       Керри скользит от давления по керамике и опускается под воду, бёдра толкают его колени. И Пять не удержит Керри. Не сможет препятствовать каждому её утоплению. Но держит аккуратно за голову, под пальцами высыхают щёки, она вдыхает. Кладёт-ведёт и переворачивает её себе на грудь спиной. Держит ногами. Мылит плечи, переходит на влажное каре. Трезвая Керри — нежная Керри. Кажется. Либо. Покинутая Керри. Она поливает тёплой водой из ладошки коленки с мурашками. Ведёт массажем по небритым щиколоткам.       Она не поворачивается лицом к нему, но он видит, как в них растворяется блеск от пены. Как грёбанные звёзды в пустоте космоса. Почему у Керри глаза именно чёрного цвета? Чтобы лучше смотрелись с белым халатом? Чтобы Пять не спросил о «этике врач-пациент» между родственниками, бывшими коллегами, или кто они? Кто Керри? И почему он даёт ей лежать на своей груди?       Даже в ванной всё спрятано в шкафчик. Всё — это мыло, несколько одноразовых гелей и шампуней, идеальная стопка белых полотенец. Нет баночек с отбеливателем для кафеля, дерева и ткани. Пять всегда думал, что люди хранят средства для уборки в ванной, но у Керри нет даже стиральной машинки. Бенни не робот-пылесос, но что-то Пять смущает. Слишком чисто, но нет ни намёка, что это делает она самостоятельно. Это и так понятно. Пять думал об этом миллион раз. Но что-то Пять всё ещё смущает.       Особенно её руки, которые она тянет с прозрачными пузырями к его трапециям. Обводит узелки плеч. Встаёт, а вода обтекает тело. Пять, кажется, напился. Глаза от человека не отвести. Тело ждёт его. Смотрит ямочками над бёдрами. И прерывает контакт, поворачиваясь. Кажется, хочет отдать нежность. Рвёт новый пакетик, давит гель на руки. Капает в воду, Пять пытается поймать инстинктивно, глупо и неосознанно. Замечает, что пальцы намного худее и жилистее — промахивается. У неё не «хирургические». Но Пять легко относится к стереотипам и мифам — наелся их от общества сам, когда помолодел.       Пять верит, что она может с лёгкостью провести хирургическое вмешательство на мозг. И он поднимается. Будто для этого. Вровень. И она режет насквозь взглядом лобную долю, его эмпатию. Ломает и крошит, вынимает. Только бы не к ней. Ради этого ни к кому.       Керри растирает его щёки, талию. Прижимает пухлые губы к его, сминает, не целует. Ведёт носом по скуле к уху и ниже, к шее. Пять отстраняется — всё великолепно, пока эта сука не начинает облизывать тело, ярёмную вену с энтузиазмом и чувством. Не прижимается пахом к его, напоминая, что они наги. И Наги. Он уже наелся своего хвоста, пока ловил её. Ему тоже не нужна нежность в ответ. Ради того, чтобы вернуть мяч. Он ловит воздух и дрожь. Злую, ядовитую и пошлую. Ему не нравится, когда его используют, чтобы забыть о шраме.       Он отворачивает. Дёргает душ, льёт на голову — Керри остынет от кипятка. Даже если позвоночник прижимаются к нему, а голова падает на плечо. Она тает, и её нужно подхватит под талию, проскользить случайно по рёбрам и накаченному прессу. Сказать нечего. Простонать — много. В Керри тонет слишком много. Пять, как пример. Керри захлёбывается своими чувствами, как душем. Она теряет и теряется.       И Пять будто отлично понимает её. Будто поймал волну. Будто знает о ней всё, ни хера не зная. Ничего не требуя. Впервые ложь приносит лёгкость, о которой все говорят. Всегда было легко принять правду, потому что было необходимо. Пять и не знал, что отсутствие контроля может чувствоваться тёплым облаком. А слюна скапливаться на языке в комок несказанного и абсолютно ненужного.       Пять понимает, почему Керри такая. Наплевать на всё — слишком заманчиво.       Особенно, если наплевать на Керри.       И она разрешает это сделать. Ждала этого от него с самого начала.       Пять поддаётся. Отталкивать больше некого. Они вместе варятся в этом кипятке из пустоты. Глаза прикрыты. Ему кажется. И он уверен, что это ненадолго, не навсегда. И всё равно, ему всё равно. Левая рука скользит между накаченных ляшек. Пальцы касаются клитора, влага есть, но это вода — они не скользят, и Пять выдыхает в шею. Керри от Рубика — не хочет играть, даже если сама елозит и пытается насаживаться.       Пять скользит по позвонкам зубами. И рукой к груди. Тепло. Слишком комфортно, но почему она продолжает спешить и отказывается от спокойствия. Его короткие волосы щекотят уши. Керри смеётся-выдыхает. Пять тоже. Чувствует, как влагалище сжимает фаланги и в ответ целует плечо. Глаза закрыты.       Она смеётся с ним первый раз, а значит, он делает всё правильно. Ложь.       И он обнимет её так же, как позже. Когда они будут лежать на большой кровати. Щёлкать каналы телевизора. Вокруг будет только её белые шкафы к потолку. В которых, возможно, прячется что-то грязное. И Пять спросит:       — Как Вы познакомились с Клаусом?       А Керри ответит:       — На кладбище. Рядом с Дейвом.       — С кем?       Поэтому пускай Пять подольше побудет с ней и в ней. Посмотрит ей в космические глаза. И прижмёт к плитке. Ему нельзя говорить, что он не знает ни черта. Потому что ни один из его знакомых не выходит на связь, не подаёт сигналов. Никто из коллег Комиссии не выбрал жить в его времени. Ни один из одногруппников не дал номер. И Пять бросил универ, потому что «чему эти идиоты могут меня научить». Пять и тогда не открывал глаз. Потому что: «я не знаю, что сделать, чтобы мне было не скучно с другими».       Пять чувствует себя отделённым от чего-то важного. Обделённый жизнью. И первый блин комом. Пять не умеет готовить. И первый человек у Пять тоже ком. Который завязался у него ниже пупка. Ноет в члене. И о члене. Прямо в зубы, которые сводит от поцелуев. Ведь у него виски сжимает, когда он входит в вагину. Под ногтями скребёт, пока он поддерживает лопатку и бедро. Лёгкие ломаются от того, что под кожей вены взбухли.       И пусть Керри понимает, что от неё ничего не требуют. Пока она снова не вспомнит, когда также трепетало сердце. О том, кто также держал, визжал свиньёй, пока она не переключила звонок. И прижимался к живому. О том, как её спину холодил также сильно пот, а вокруг включили солнце и жарили. Ведь тогда голова также разрывалась от звонка. Но она смотрела и умоляла замолчать. Потому что он вопил также, когда она сбросила. Она ненавидит звонки. Как мигающие лампочки, сигнализацию. Как Лиама и Бенни, и Клауса, и смертных. Керри не понимает, зачем дала номер.       Потому что всё равно сбросит вызов с закатанными глазами. Подойдёт в белом махровом халате, посмотрит на яркий дисплей и напечатает сообщение, что «всё хорошо», а Пять задаст вполне логичный вопрос. Потому что она всё ещё не ответила на: «К кому ты ходила на кладбище?». Но Керри поднимет глаза: знает, что нет смысла говорить тому, кто не в курсе, в какого мёртвого влюблён его брат. И вообще влюблён ли он. Так, что он вынесет из ответа на вопрос:       — А как же этика врач-пациент?       И Керри наберёт номер Лиама. Скажет ему приехать за ней, смотря ровно в глаза Пять. Пять не знал, что лоботомию можно делать настолько холодным взглядом. Он выдыхает, но воздух заканчивается в момент. Пять будет обескуражен. Пять станет противно. Кажется, в этот момент операция по вырезанию эмпатии закончится. Как он мог забыть? Керри не знает слова «этика».       Как сейчас, пока он впивается пальцами в кожу и вбивает её в стену. Она закидывает макушку, стонет в нос и не может отвести взгляда от зелени. От цвета газовых шлейф на десятки тысяч световых лет в глубину. Пять отдаёт энергию, как квазар чёрной дыре по имени Керри Ненси Девис.       Потому что это будет потом. Потом, когда она начнёт одеваться, а по телевизору заговорят о космической экспедиции. Об этих квазарах и чёрной дыре. Это будет потом, когда Лиам позвонит в дверь, а Керри откроет в белых скинни и голубой футболке. Он увидит Пять лежащего на кровати в халате. Увидит её мокрые волосы и всё сопоставит. Зажмурится от пересвета, белизны пентхауса. Услышит телевизор и уверенно прошагает, не разуваясь, выключая плазму.       — Пять, я обещал.       И пульт влетит в телевизор с размаху.       Этика врач-пациент. Пускай это останется на будущее. Пускай осколки будут позднее, а сейчас они выплавятся. Создадут пошлую мозаику. А через время раскрошатся, как и всё в жизни, в пыль.